Я прикрываю глаза и качаю головой.

— Труп за трупом. Труп за трупом. Я пытался остановиться, но чем больше было трупов, тем сильнее была опасность. Я должен был убить своего отца, потому что иначе он бы убил вас. Я хотел быть хорошим отцом. Хотя бы так показать вам, что я люблю вас. И мне жаль. Мне, мать твою, безумно жаль, что я облажался, Раэлия! Мне жаль! Но я старался. Я старался каждую минуту следовать новым правилам, которые теперь стали нашей жизнью. Да, боже, мне едва перевалило за двадцать лет, а я уже был по горло в крови и трупах. Я стал главой семьи в двадцать лет. В двадцать лет! Я был пиздюком, с которым никто не считался! Которому все диктовали условия, как жить, как руководить. На кого постоянно все нападали, но у меня были вы, и я не мог облажаться! Я не мог! Одно из главных правил выживания — ни к кому не привязываться и не показывать эту привязанность! Я учил вас этому и следовал этим правилам! Каждый день вы были в опасности. От отца ко мне перешли люди, которые не хотели подчиняться сопляку. Знаешь, сколько раз вас пытались украсть? Миллион раз! И каждый раз я должен был быть начеку! Если бы у меня был выбор, то я бы ничего не изменил! Ничего! Да, всё было дерьмово, но у меня были вы! Ты и Роко! И я бы никогда не променял вас на другую жизнь! Никогда! Я хреновый отец, знаю. Но я стараюсь изо всех сил. Делаю то, что умею. И если я не похож на других отцов, то мне жаль. Мне жаль, что я не оправдал ваши с Роко надежды. Мне жаль. Мне искренне жаль, что я не могу показать вам, как сильно я вас люблю. Мне жаль, что я не умею этого делать. Мне жаль, что научил вас тому же. Я был не прав. Я облажался даже с этим, ясно? Я лажаю всегда. И да, я бы с радостью сдох, но не могу, потому что вы останетесь без моей защиты. Я бы хоть завтра сдох, пустил себе пулю в лоб, потому что весь мой мир — это смерть. Я бы сделал это, если бы был уверен, что никогда и никто больше вас не тронет, и вы будете счастливы, не повторите моих ошибок. Я бы пустил себе пулю в лоб. Я бы с радостью это сделал. В этом мире у меня нет никого, кто бы сожалел о моей смерти. Но я не могу, ведь никто не даст мне гарантию, что вы будете в безопасности. Никто. И да, я лажаю и буду лажать, но никогда не остановлюсь в своей миссии защищать своих детей. Никогда.

Выхожу из палаты, и мне насрать уже на всё. Все мои раны вскрыты. Все мои гнойники проткнуты. Всё, блять, болит внутри. Мне хочется орать, но я с виду спокоен. Выхожу из госпиталя, с силой вытаскиваю Лонни с водительского кресла и швыряю на землю. Я завожу двигатель и уезжаю.

Мне нужно время. Грёбаное время, чтобы прийти в себя. И нет, мне не стыдно, когда по щекам бегут слёзы. Мне ни за что больше не стыдно. Я просто устал бороться за то, что никогда не буду иметь. Устал терять. Устал надеяться. Устал страдать. Устал бежать куда-то. Устал, что до сих пор мне диктуют условия. Когда я только стал главой семьи Лопес, то да, я ни хрена не знал, и мне требовалась помощь. Русские помогали мне, шествовали надо мной и подсказывали, что мне следует делать, а что нет. Но Грегу это не понравилось. Он настаивал, чтобы мы стали автономны и захватили русских, убили их главу и забрали себе людей, территории и деньги. Ему всегда было мало того, что он имел. Грег хотел доказать всем, что он бог мира. И в итоге, когда он ушёл, предал меня, наговорил мне гадостей, признался во всём дерьме, которое натворил, убил главу русской семьи и объявил мне войну. Это он. Грег убил мою маму. Из-за него всё случилось. Именно Грег связался с моим отцом, когда выпытал у матери его имя. Он анонимно угрожал ему от имени моей матери, чтобы отец признал меня официально и дал мне кучу денег и власти. Если бы не Грег и его жажда обладать всем, идти по головам, только бы добиться своего, то мой отец никогда бы не узнал о нас. Никогда. Он даже не подозревал о том, что мы жили в одном городе. Но Грег нас сдал. Он отвлёк меня, потому что мой отец ему заплатил. Отец признался во всём этом перед смертью, считая, что я поверю и не убью его. Но я убил, ведь даже мысли не допускал, что мой лучший друг, с которым мы пережили столько дерьма, мог так поступить со мной. Боже, я был идиотом. Я верил Грегу и любил его, как своего брата. Он был моей единственной семьёй. И потом, когда он сам во всём признался, желая раздавить меня морально, то внутри меня всё застыло. А затем выходки жены, похищения, война и смерть Грега. Русские и убили его. Те, чьих отцов он подставил и убил. Тех, кого предал. И русские отсюда уехали. Теперь у них большая семья в другом штате, но некоторые остались здесь. Я знаю, что здесь есть те, кто продолжают поддерживать политику Грега. Фанатики. И это всё… столько лет я молчал, защищая своих детей, ввязался в очередную войну и всё просрал.

Покатавшись по городу, возвращаюсь в дом разбитым и пустым внутри. Я вижу машину Лейк, мне становится больнее, чем раньше. Я не дурак и понимаю, зачем она это сделала. Я понимаю, что она хотела, как лучше. Я… просто бывает, что люди не готовы к правде. Правда не всегда делает их сильнее, порой она подталкивает их к предательству того, кто врал. То есть меня. И я жду от своих детей именно этого. Это случится. Они не могут прожить мою жизнь, чтобы увидеть всё моими глазами. Они даже думают, что у меня нет никаких чувств. А их много на самом деле. Их очень много. И я любил своих детей тем способом, который казался мне безопасным.

— Ты собрала вещи, — отстранённо произношу, наливая себе в бокал виски.

— Да.

— Я заметил. Стоят прямо при входе, — усмехнувшись, опрокидываю в себя алкоголь. Он обжигает меня, а я надеюсь, что сейчас оживит, заглушит мою боль.

— Доминик…

— Не хочу слушать. Не хочу, — качаю головой, обновляя себе бокал. — Я вижу факты, Лейк. Ты бросаешь меня, поставив кровавую точку. Мило. Я не удивлён. Ты думаешь, что меня можно ещё чем-то удивить?

Поворачиваюсь и вижу её. Мне больно на неё смотреть. Больно, потому что я люблю её. Люблю, и это уничтожает меня, ведь она уходит, как и остальные. Она предаёт, как и остальные. В любви нет ничего красивого. Это всегда больно.

— Я пыталась…

— Я знаю, — перебиваю её.

Господи, пусть лучше ничего не говорит. Я не готов. Я не могу. Ещё минута, и я буду умолять и рыдать не поступать со мной так, как остальные.

— Причина не в тебе. Я бы осталась…

— Не ври.

— Не вру. Доминик, я не вру, но…

— И это твоё «но» доказывает, что ты врёшь. Когда не врут, не используют «но», — рявкаю я, падая в кресло. Кручу в руке полный бокал алкоголя. Лучше быть пьяным, чем раздавленным.

— Ты знал, что я уйду, когда придёт время, — обвиняюще бросает она.

— Да, я знал. Я разве против? Ты слышала, чтобы я попросил тебя остаться? — спрашивая, встречаю её затуманенный взгляд и отвожу свой.

Не могу смотреть ей в глаза. Не могу доверить снова все свои раны, чтобы их полили кислотой, вот что делает Лейк. Поливает кислотой каждую гнойную рану внутри меня.

— Я виделась с Рубеном. Подожди, дай мне сказать, — быстро шепчет она.

Я молчу. Разве это что-то меняет? Нет. Она жива, значит, заключила сделку. Зная, что я готов был защищать её… да господи, я готов воевать за неё, но она выбрала не меня.

— Я ухожу к нему. Понимаю, что это ловушка. Он попытается вытащить из меня больше информации о тебе, и я ничего не скажу. Клянусь.

— А смысл? — безынтересно спрашиваю её. — Смысл? Ради чего ты возвращаешься к насильнику, убийце и маньяку? Чтобы страдать? Чтобы снова ощутить те эмоции, которые я тебе не смогу дать? Или что? Смысл?

— Месть, — выдыхает она.

— Ах да, — горько смеюсь я. — Месть. Как же без неё? Но ты тупая, раз считаешь, что он не знает об этом. Ты тупая, Лейк, раз не осознаёшь, что он разорвёт тебя, потому что хочет этого. Ему нужно поставить точку. Маньяки убивают своих жертв, когда наиграются с ними. Он дал тебе прийти в себя. Думаешь, что это ради вашей великой истории любви?

— Там не было великой истории любви, и ты об этом знаешь. Не переворачивай мои слова и не делай вид, что тебе безразлично всё это!