— Ты серьёзно? Ты решила потратить вопрос на это дерьмо? Ни о чём. У меня всё есть. Дура, — разочарованно качает головой он.

Кто ещё из нас дурак, Доминик.

— Уточняющий вопрос: неужели, в своей жизни ты никогда ни о чём таком не мечтал, что абсолютно не выполнимо? Неужели, ты никогда не думал, что мог бы вернуться в прошлое и что-то исправить? Неужели, ты никогда не мечтал о чём-то несбыточном? Неужели, даже в детском возрасте у тебя не было желания мечтать? Отвечай развёрнуто.

— Это идиотизм, Лейк. Я не помню такого.

— А если немного поднапрячься, Доминик? Ведь есть что-то, о чём ты очень мечтал раньше. Что это было?

Он думает. Очень долго. Правда, долго. Доминик копается в своей памяти, и это убеждает меня в том, что он держит слово. Он пытается ответить честно, что ему и нужно было. А всегда нужно начинать с истоков. Хотя бы так пусть увидит, кто он такой на самом деле.

— Я мечтал воскресить свою маму, — отвечает он.

Взмахиваю рукой, предлагая продолжить, так как ответ слишком сухой.

Доминик глубоко вздыхает и недовольно цокает языком.

— Её убили. Мой отец заказал её. Повредил её машину, хотя она и так была старой. Я обещал ей, что заменю тормоза и отдам в ремонт машину, у меня были деньги. Я заработал их. Это был мой подарок ей на день рождения, но я так и не отвёз её машину в ремонт. Мама никогда не жаловалась. Она постоянно работала, чтобы содержать меня. Она редко была дома, всегда уставала, едва двигалась. Я хотел ей помочь, старался, пока мы не переехали в Чикаго. А потом у меня началась своя жизнь. Мама была недовольна тем, что я часто пропадал по ночам, мне было десять лет, когда я впервые не пришёл домой. В это время я работал. Я был курьером. Мы вместе с моим другом развозили наркотики и собирали деньги. Я был рослым парнем, любил драться, и у меня были ножи. Я использовал их. Мама написала заявление в полицию о пропаже ребёнка, а я вернулся утром, и она всыпала мне. Я накричал на неё и прогулял школу, потому что мы с Грегом пошли есть мороженое и играть в футбол. С того момента мы с мамой постоянно ругались. Каждый раз я обещал, что изменюсь, и извинялся, но обманывал снова и снова. Мне перестало быть стыдно. В двенадцать лет я уже был полностью самостоятельным, как и в последующие годы, и сам покупал продукты. Я хотел, правда, хотел отремонтировать ей машину, но прогулял эти деньги. Я должен был встретить маму с работы, чтобы пойти вместе с ней поужинать, это тоже было частью моего подарка. А утром планировал забрать её машину, это была суббота, но я не вернулся домой. Я был пьян в кругу обнажённых женщин и под кайфом. Вернулся домой только к вечеру с цветами и извинениями, но узнал от соседей, что мама погибла этим утром. Она разбилась. Тормоза не сработали, когда она выехала на работу. И она проехала на красный свет, в её машину врезался грузовик, мчавшийся на полной скорости, и скрылся с места преступления. Она погибла моментально. И я мечтал отомстить. Думал, что если сделаю это, то она простит меня. Простит и вернётся, чтобы поругаться со мной и сказать, что она меня просто проучила. Но мама не вернулась. Она не воскресла.

Боже мой. Быстро вытираю слезу и опускаю голову, чтобы он не видел жалости в моих глазах.

— Я соболезную тебе, Доминик. Мне очень жаль, что такое с тобой случилось, и ты остался один. Но она тебя любила, — шепчу я. — Твоя мама тебя любила, Доминик, и это всё, что ты должен помнить о ней. Она любила и всегда тебя прощала. И за это тоже она тебя простила. Тебе очень повезло, что у тебя была такая мама, у кого-то, вообще, не было даже таких отношений. Ты не должен винить себя, потому что это бессмысленно. Оттого что ты продолжаешь страдать по этому поводу, ты не воскресишь её, а сделаешь хуже себе. Хотя тебе это нравится. Нравится страдать, нравится эта боль, потому что ты оттуда черпаешь свои силы. Но ты знал, что боль порождает ярость, и эта энергия недолговечна? У неё есть свой срок. И он может истечь в любой самый неподходящий момент. Ты будешь безоружен. Ты утонешь. Все мы совершаем ошибки, особенно в подростковом возрасте. Все. И страдают те, кто нас любит. Но это не значит, что мы это сделали специально. Это не значит, что мы должны наказывать себя всю свою жизнь. Это значит, что нам просто нужно помнить об этой ошибке и обратить её в силу. Выстроить другие приоритеты, изменить их, ведь старые не сработали. И зачастую цена слишком высока за повторение этих ошибок. Слишком. Эта ошибка будет повторяться снова и снова, пока ты не потеряешь то, что держит тебя на плаву. И тогда уже будет слишком поздно что-то менять, но у тебя ещё есть время. Его полно, пока жив ты и те, кому ты нужен. Твоя мама делала всё это для тебя и заботилась о тебе не с чувством отвращения или же отвержения тебя, как своего сына. Она принимала тебя и заботилась о тебе из чувства любви. Поэтому тебе и больно до сих пор, как и страшно. Ты считаешь, что если будешь вести себя, как она, то превратишься в неё, а твои дети станут тобой. Но они уже твоё продолжение, как и ты продолжение своих родителей. Не важно, какими они были. Ты часть их, они часть тебя. Твои дети часть тебя, а ты часть их.

— Я ненавижу своих детей. Ненавижу. Особенно дочь. Я ненавижу её, — рычит Доминик.

— Это ложь. Ты не можешь ненавидеть их, раз волнуешься за них. И я не слышу в твоём голосе ненависти. Когда ты упомянул отца, то это было ощутимо. Сейчас же это сожаление. И я думаю, что ты просто боишься признаться себе в том, что больше всех любишь именно свою дочь, но она женщина. А ты не позволяешь себе любить женщин. Но вопрос закрыт. Теперь второй, ты готов, или мы разорвём сделку? — подначиваю его.

Я знаю, что делаю, потому что иначе он снова закроется и оставит после себя кучу хвостов, которые его задушат.

— Я ни хрена не сдамся, Лейк. Задавай свои вопросы, — выплёвывает он.

Начал злиться, и самое интересное, что Доминик перестал скрывать свои эмоции. Когда точно коснуться его ран, воткнуть в них что-то, к примеру, едкое слово, то тогда он отпускает контроль. И его глаза горят. Горят силой и желанием победить.

— Хорошо. Второй вопрос: ты когда-нибудь любил женщину, но не свою маму?

— Нет. Никогда, — моментально отвечает он. — Я их трахаю.

— Уточняющий вопрос: ты был женат. Зачем ты тогда женился, раз не любил свою жену? Какой в этом смысл?

— Сын. Она залетела от меня. У меня не было выбора. Я не хотел расстраивать маму, — отвечает он и поджимает губы.

— Ты обещал раскрытые ответы, Доминик. Это сделка, — напоминаю ему.

— Я был под кайфом и пьян, когда переспал с этой сукой. Даже не помню об этом. Не помню. Какие-то отрывки. Это был мой второй сексуальный опыт. Она была старше меня на два года. Училась с нами в одной школе, была черлидершей и сукой. Настоящей сукой, меня от неё воротило, а она таскалась за мной, пару раз отсасывала мне в туалете, и всё. Потом мы оба оказались на вечеринке. Мы с Грегом принесли травку, наркотики и кучу алкоголя. Она записала наш с ней секс. Я был не в себе. Мне было насрать, кого трахать. Через пару месяцев мне должно было исполниться четырнадцать лет. Я только начал познавать этот мир шлюх. И она залетела. Специально. Я знаю. Она сама призналась в этом, сказав, что раз я отверг её, унизил перед подругами в школе, то теперь буду страдать всю свою жизнь с ней и нашим ребёнком, которого она носит. Конечно, я признал ребёнка, так как эта тварь устроила истерику своим родителям и моей маме. Она обвиняла меня в насилии, в наркотической зависимости и в куче всякого дерьма, хотя сама была хороша. Я согласился на ней жениться. Мы даже юридически всё оформили, чтобы я не сбежал. Родители забрали её из школы, чтобы оставить всё втайне, и переехали в другой город. Она училась на дому, пока не родила. Она не разрешала мне увидеть сына, её родители меня на порог не пускали, как и мою маму. Мне было насрать, если честно. Я желал ей сдохнуть во время родов. Потом, когда мне исполнилось шестнадцать, а ей восемнадцать, мы поженились. Она хотела хорошую свадьбу, но её родители палец о палец не ударили, они не дали денег, моя мама и я всё оплачивали. Все желания этой суки. Нам дали специальное разрешение, и мы поженились. Она осталась жить со своими родителями, а я обрёл свободу. Но когда я поступил в колледж и проучился там всего три месяца, она вернулась и оставила мне ребёнка, а сама свалила, и всё. У меня на руках оказался ребёнок, который не знал меня, а я его. Я ни хрена не знал о детях. Грег помогал мне. Я ушёл из колледжа, мою маму убили, и у меня было хреновое настроение. Всё случилось за какой-то месяц. Я, блять, выживал. Единственный, кто меня не кинул, был Грег. Мы оба работали, он из-за меня ругался со своими родителями, а потом переехал ко мне, в дом моей мамы. Мы вместе воспитывали Роко, менялись и дежурили по очереди. Я ненавидел эту суку. Ненавидел всё в ней. Затем она вернулась, и я был идиотом. Я принял её, потому что сыну нужна была мать. Мать, которой было насрать на своего сына. Ей нужны были деньги, чтобы покупать алкоголь и наркотики, — Доминик делает паузу, сжимая кулак.