— Что мне нужно сделать, чтобы ты доверял мне хотя бы здесь?

— Отсосать, — отвечает он и расплывается в улыбке.

— Это твой стандартный ответ, верно? Ты настолько защищаешь себя и свои раны, что никого к себе близко не подпускаешь. И да, я права. Я знаю многих людей, похожих на тебя. У них свои раны, и они их обожают. Ты это обожаешь. Ты кончаешь, когда думаешь о них. Не думала, что ты такой трус, Доминик. Ведёшь себя, как трус, не желая признавать, что у тебя огромные проблемы с женщинами из-за твоей жены. Сложила два плюс два, и я не дура, просто помни об этом. А теперь ты мне надоел. Я ненавижу трусов, — фыркнув, выхожу из его спальни под его шокированное молчание и хлопаю дверью.

Теперь мне лучше.

Иду в кладовку и выбираю нужные консервы для обеда. Хочу рагу, но лучше бы это был вкусный и сытный сэндвич. Я так скучаю по хлебу. И вот эти мысли возвращают меня в то, что случилось рядом с Домиником. У меня была паническая атака из-за клаустрофобии. Я ненавижу закрытые помещения, поэтому живу в доме, поднимаюсь по лестнице пешком, не использую лифты и всегда езжу в машине с открытыми окнами. У меня давно их не было, и вот здесь случилось опять, а всё из-за этого грёбаного сообщения. Мне нужно позвонить следователю. Я обещала ему, если мне напишут, связаться с ним. Но теперь не могу этого сделать, да и Доминик решит, что я его сдам. Последнее мне невыгодно, у меня есть все шансы остаться живой, потому что я не верю, что Доминик меня убьёт. Я не верю. Хотя надо бы поверить, но я не могу. Доминик не такой, каким хочет казаться. Он слишком сломлен, слишком разорван внутри, слишком груб и слишком обижен и зол. У него всё слишком, и уж точно увлекаться таким мужчиной не стоит. Мне хватает своих проблем. Я закончила с подобным типом мужчин. Закончила.

— Лейк, — зовёт меня Доминик, пока я помешиваю в своей любимой сковородке что-то вроде рагу из макарон, овощей, томатной пасты и кусков консервированной говядины. Здесь даже специй нет, а я люблю поострее.

— Иду! — отвечаю ему.

Выключаю рагу и накрываю его крышкой от кастрюли, которую использую, как тазик. Вхожу в спальню и вопросительно выгибаю бровь, ожидая, чего хочет от меня Доминик.

— Мне нужно помыться.

— Тебе нельзя. Мочить швы нельзя. Я же протёрла тебя. Ты в порядке, — хмурясь, подхожу к нему.

— От меня воняет, и меня тошнит от этого. Я хочу помыться.

— Хм, встать сам сможешь? — спрашивая, складываю руки на груди, а Доминик поджимает губы, злобно глядя на меня.

— А на кой хрен ты мне здесь?

— Вообще-то, я твоя заложница, и по логике, трепещу от страха, — хмыкаю я.

— А ты трепещешь? Что-то не похоже, — он скептически выгибает бровь. — Ты, вообще, самая странная заложница на моей памяти.

— Я такая, — улыбаюсь ему. — Но в душ не пойдёшь.

— Я не буду их мочить. Я хотя бы голову помою, и мне нужно отлить, блять.

— Можешь воспользоваться кастрюлей, я потом всё уберу. Не беспокойся, я ухаживала за бабушкой после инсульта. Она была лежачей несколько месяцев. Так что я не испытываю никакого омерзения к этому.

— Ты рехнулась? Я не буду ссать в грёбаную кастрюлю. Мне нужно встать. Я должен встать. Поможешь ты мне или нет, это не важно, но я встану, — Доминик упрямо и медленно двигается к краю кровати. Его лицо бледнеет от потуг и боли, а ещё слабости, головокружения и других побочных эффектов после большой потери крови.

Мне ничего другого не остаётся, как подойти к нему, откинуть одеяло, грубо толкнуть его на здоровый бок и положить правильно руку.

— Перенеси весь вес на плечо, не напрягай пресс, вставай исключительно через плечо, предварительно свесив ноги, — инструктирую я.

Он делает всё, как я говорю. Его мышцы напрягаются при каждом движении, и это так красиво. Загорелая кожа Доминика блестит от пота, а я облизываю губы от желания укусить его.

Доминик садится, и я понимаю, как ему плохо. Хотя он очень упрям и глуп, наверное, раз терпит такую боль и ужасную слабость, от которой его кожа приобретает серый цвет. Но он сидит. Его веки трепещут, а по виску скатывается капелька пота. Хочется ударить его из-за того, как он жесток с собой, словно ему нравится физическая боль, и он тащится от неё. Может быть, так оно и есть. Может быть, именно так он справляется с душевной болью, заглушает её и легко игнорирует. Может быть…

Доминик протягивает мне руку, и я подхватываю её. Помогаю ему встать. Он опирается на меня и подаётся вперёд. Мне приходится обхватить его сильнее чуть выше раны и сделать пару шагов назад, чтобы самой не упасть. Доминик весь дрожит, шумно дышит мне в волосы, а я утыкаюсь носом в его плечо, позволяя ему прийти в себя. Я молчу, осознавая, что любое сказанное мной слово сейчас он воспримет очень плохо, оно ещё сильнее начнёт раздражать его и злить. Вряд ли он привык быть слабым, особенно перед женщинами, которых искренне презирает и не уважает.

— Готов идти? — спрашиваю его, вскинув голову.

— Да, — его голос хрипит, но он сразу же прочищает горло и говорит более чётко и резко, — да. Пошли. Всё в порядке. Это было не так уж и страшно.

Подавляю улыбку, и мы медленно идём. Шаг за шагом. Я придерживаю его одной рукой за спину, другой рукой, лежащей на груди, не позволяю ему упасть вперёд. Если даже такое случится, я его перехвачу, и он не навредит себе. Мы выходим в коридор, и здесь Доминик путается в ногах. Он поворачивается, и я вместе с ним. Толкаю его в грудь, чтобы не дать ему упасть, но он всё же падает вперёд, и я оказываюсь зажата между его телом и стеной. Охаю, а Доминик издаёт стон, опираясь двумя руками о стену по бокам от моей головы.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю его, замечая, что он часто дышит.

— Дай мне… пару секунд, — жмурясь, бормочет он. Я машинально поглаживаю его ладонью по груди, стараясь успокоить и сказать хотя бы так, что это нормально для его состояния. В этом нет ничего ужасного и унизительного, о чём, вероятно, беспокоится Доминик.

Он открывает глаза, и я в который раз удивляюсь тому, насколько красивыми они могут быть. Глубокий карамельный оттенок с горьким шоколадом и вкраплениями чёрных и золотых точек. Его зрачки расширены, но совсем немного, как у обычного человека. И что меня сбивает с толку в этих глазах, что они словно история. Долгая и болезненная история за ширмой безразличия, грубости и ненависти. Это похоже на экран, который разделяет его настоящего и того, кем он стал. И этот экран толстый, практически непробиваемый и с одной стороны очень пыльный.

— Что-то интересное увидела, куколка? — ухмыляется Доминик, и я моргаю, моментально возвращаясь в настоящее из своих мыслей.

— Да, твои глаза, — киваю я. — Ты же знаешь, что глаза — это зеркало нашей души?

— Тогда там нет ничего интересного. У меня души давно нет.

— Вряд ли. Ты живёшь, дышишь и явно умеешь чувствовать. Поэтому душа у тебя есть, только ты её в клетку посадил, чтобы она не требовала от тебя честности. Не злись, это не нотации, а просто мои наблюдения, мне же нужно дополнить твой образ в своей голове. Там сериал, не забыл? Пошли, тебе уже явно лучше, — хмыкнув, надавливаю на его грудь, но он не двигается. Озадаченно поднимаю голову, а Доминик наклоняется ниже. От него исходит не самый приятный аромат, но это мне абсолютно не мешает задержать дыхание и метнуть взгляд на его приоткрытые губы.

— Что такое? — шёпотом спрашиваю его.

— Смотрю в твои глаза, чтобы узнать твои секреты, — улыбается он.

Закатываю глаза и цокаю.

— Прекрати. Тебе не стоит долго ходить, поэтому давай пойдём дальше, чтобы ты мог…

Доминик наклоняется и целует меня, а я замираю. Это просто лёгкий поцелуй его шероховатых губ.

— Признай, ты пользуешься тем, что ты ранен, и я не могу тебя побить за это, — выпаливаю я.

— Признаю, — усмехается он. — Каюсь. Ты нравишься моему телу. Точнее, моё тело хочет тебя трахнуть.

Доминик теснее прижимается ко мне, и я чувствую его эрекцию, от которой всё внутри меня сжимается от всплеска желания. Это просто физическое желание, ничего важного. Это не важно!