Дорога домой была медленной, а жареный цыпленок, которого я купил в продуктовом магазине, пролежал на заднем сиденье так долго, что к тому времени, как я заехал в гараж, «Бронко» и все внутри, включая меня, пропахли жиром. Хорошо, что мы со Спенсером предпочитали жареного цыпленка холодным.

Я затащил бумажные пакеты внутрь, снимая ботинки в прихожей, когда мама ворвалась в гостиную.

— Привет. Что случилось? — спросил я.

Ее длинные каштановые волосы с проседью выбились из косы, как будто она дергала их за кончик. Она схватила свое пальто с крючка у двери.

— О, ничего. Мой внук просто проверяет меня на прочность. Очевидно, когда я проверяю его школьные задания, потому что у меня хватает наглости заботиться о его оценках, я вторгаюсь в его личную жизнь, и теперь он мне не доверяет.

Я скучал по тем дням, когда я возвращался домой и она улыбалась.

— Прости. Я поговорю с ним.

— Удачи. — Она даже не потрудилась надеть пальто. Она просто распахнула дверь и захлопнула ее за собой.

Я ущипнул себя за переносицу.

— Спенсер.

Ответа не последовало.

Черт возьми.

Я отнес продукты на кухню. Рядом с раковиной стояла тарелка с недоеденным мясом. Рядом с ней лежала контрольная по математике.

Красная буква «F» (прим. ред.: В школах США используется пятибалльная система оценок: A — «отлично»; B — «хорошо»; C — «удовлетворительно»; D — «плохо»; F — «неудовлетворительно».) в правом верхнем углу была дважды обведена кружком.

Что за хрень? Спенсер был хорош в математике. Это означало, что у него была «B» с минусом. Все остальное было у него на «D». Эта «В» с минусом соответствовала его среднему баллу и означала, что он мог оставаться в баскетбольной команде. Если он завалит математику, тренер посадит его на скамейку запасных. А если Спенсер не будет заниматься баскетболом в свободное время, он найдет себе другое занятие, которое, скорее всего, навлечёт неприятности на его задницу.

— Спенсер, — крикнул я, на этот раз более резко. Этот крик ему лучше не игнорировать.

Дверь его спальни открылась, и он прошел по коридору, ведущему в его часть дома. Но, дойдя до кухни, он не переступил порог. Он остановился в холле с хмурым видом.

Его джинсы были закатаны до щиколоток. Его клетчатая рубашка была расстегнута, под ней виднелась простая белая футболка. На носке была дырка, я десять раз просил его выбросить эту пару.

Я поднял тест.

— Что это?

Спенсер фыркнул и скрестил руки на груди.

— Спроси бабушку. Это она без спросу рылась в моих вещах.

— Потому что ей не все равно. Отстань от своей бабушки. — Я вздохнул, проведя рукой по лицу.

— Она даже не спросила. Она просто пошла в мою комнату и порылась в моем рюкзаке.

— Я сказал, отстань.

Его ноздри раздулись. У него на лице было написано «пошел ты» — у него хватило ума держать рот на замке. Но я был на стороне мамы, а это означало, что теперь он злился на нас обоих.

Этот парень. Ему было четырнадцать, и мы постоянно ссорились.

Мама сказала, что Спенсер был похож на меня с самого рождения. У нас были одинаковые каштановые волосы. Одинаковые карие глаза. Одинаковый подбородок и нос. Когда он поправится и подрастет еще на несколько дюймов, у нас, вероятно, будет одинаковое телосложение.

Единственное, чего ему не хватало, так это усов.

Но когда мама напомнила мне, что мой сын был моим во всех смыслах этого слова, это не имело никакого отношения к нашей внешности. Она говорила о поведении.

Я был упрямым. Мой сын? Придал упрямству совершенно новое значение.

— Объясни, — приказал я.

— А что тут объяснять? Новая учительница устроила нам тест. Я провалил его. Мне кажется, все довольно просто.

Я сжал челюсть, пытаясь сохранить хладнокровие. Его задиристый тон становился привычкой, и это действовало мне на нервы. Но за последние пару лет я научился выбирать, с кем сражаться.

Мама любила напоминать мне, что, когда мне было четырнадцать, я тоже был умным засранцем.

— Что за новая учительница? — спросил я. — Что случилось с миссис Райли?

— У нее родился ребенок.

— Уже? Я думал, что она родит не раньше весны.

Спенсер моргнул.

— Хорошо, значит, эта новая учительница завалила тебя.

— Именно это и означает «F», не так ли?

— Полегче, — предупредил я.

На это он закатил глаза.

Я чертовски ненавидел, когда он закатывал глаза.

— Ты хотя бы пытался? — Я пожалел о своем вопросе в тот момент, когда он сорвался с моих губ.

Глаза Спенсера сузились. Он разжал скрещенные руки и сжал их в кулаки. Затем он ушел, протопав в свою спальню и хлопнув дверью.

— Черт! — Я подбросил тест в воздух, позволив ему упасть на пол.

Он не мог завалить математику. Это не вариант. Посадка на скамейку запасных не вариант. Баскетбол был единственным, что заставляло Спенсера улыбался. Он любил эту команду и спорт. Он был хорош, единственный первокурсник в команде.

Как он мог потерпеть неудачу? Спенсер был умен. Недостаток интеллекта не был проблемой. Но когда дело доходило до школьных занятий, он старался выполнять их по минимуму.

Возможно, другой отец настаивал бы сильнее. Изводил бы своего сына, чтобы тот получал отличные оценки. Но в последнее время мы со Спенсером были друг другу не по зубам. На тот момент я просто хотел, чтобы он закончил школу.

Я взял тест и положил его на стол в углу кухни. Затем я прошел по коридору и постучал в дверь Спенсера.

— Что? — рявкнул он.

Я повернул ручку, удивленный, что он не запер дверь.

— Мы можем поговорить?

Он лежал на кровати и подбрасывал бейсбольный мяч к потолку.

— О чем тут говорить? Я завалил тест. Я не хочу разговаривать.

— О математике? Или о письме?

Спенсер перехватил мяч в воздухе, вскочив на ноги так быстро, что у меня бы закружилась голова от такого движения. Затем он швырнул мяч в обшитую деревянными панелями стену с такой силой, что по комнате разнесся глухой удар.

— Нет, папа. Дело не в письме.

— Хорошо. — Не в письме.

— Я провалил тест. Новая учительница — твердолобая, и теперь меня, вероятно, исключат из баскетбольной команды, — голос Спенсера дрогнул.

А вместе с ним и мое сердце.

— Я поговорю с твоей учительницей, — сказал я. — Узнаю, есть ли какие-нибудь дополнительные баллы или что-то, что бы мы могли бы сделать.

Он усмехнулся.

— Мы?

— У меня неплохо с математикой.

Спенсер поднял мяч с пола и плюхнулся обратно на кровать, снова подбрасывая его в воздух.

— Неважно.

«Неважно» злило меня почти так же сильно, как закатывание глаз, но я прикусил язык.

— Я заеду в школу завтра.

— Удачи, — пробормотал он.

Я вздохнул, отступая от двери, но, прежде чем вернуться в свою комнату, чтобы переодеться и сложить белье, остановился.

— Как зовут эту учительницу?

— Мисс По.

Конечно, это была она.

Блять.

Илса

— Сука. — Парень в последнем ряду даже не потрудился понизить голос. И не стал ждать, пока я повернусь спиной к доске.

Сопляк сказал это мне прямо в лицо после того, как я сказала ему, что ему придется прекратить разговаривать на моем уроке, если он хочет сдать экзамен и получить высшее образование.

Он был смелым, надо отдать ему должное. Часть меня хотела оставить все как есть. Притвориться, что я не услышала оскорбления. Но я знала, что если позволю ему издеваться надо мной, то ни один старшеклассник в этом классе не проявит ко мне ни капли уважения до конца года.

— Еще раз, как тебя зовут? — спросила я.

— Пол Джонсон. — Он жевал жевательную резинку.

Группа мальчиков, сидевших вокруг него, разделяла его высокомерную ухмылку.

Он был высоким, его колени упирались в нижнюю часть парты. Воротник его поло был расстегнут, рукава туго обтягивали бицепсы. Возможно, я проработала в школе Далтона всего неделю, но, если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что он был типичным самоуверенным старшеклассником. Вероятно, капитаном какой-нибудь спортивной команды. Парнем, в которого влюблялось большинство девушек. Парнем, которого уважали другие парни.