— Она хорошо. Сегодня на джаззерсайзе (прим. ред.: джаззерсайз — это направление танцевального фитнеса, сочетающее элементы джазового танца, йоги, пилатеса и движений кикбоксинга).

— Звучит весело. — Я стиснула зубы. Расспрашивать о его последней девушке было сродни пытке, но я расспрашивала последние три месяца, с тех пор как узнала, что они встречаются.

В тот же вечер, вернувшись домой после ужина, я обнаружила, что у моего дома находится полицейская машина, а на крыльце стоит офицер, готовый сообщить мне, что мой отец умер.

Перед этим мы с Троем ужинали в ресторане. Он сказал мне, что встретил кое-кого, и, возможно, Лори —

та самая

единственная.

Возможно, я не заплакала, когда тот полицейский рассказал мне о папе, потому что мое сердце уже было разбито.

Все было бы проще, если бы Лори не была такой хорошей женщиной. Она была милой, и те несколько раз, когда мы втроем встречались, чтобы выпить, она была исключительно добра. Она заискивала перед Троем, всегда прикасалась к нему, хвалила его, хвасталась им, как будто я еще не знала, что он умный, забавный и обаятельный.

Как будто я не любила его.

Я познакомилась с Троем первой, но это не имело значения. Время никогда не было на нашей стороне.

Долгие годы мы избегали и отрицали взаимное влечение. Вначале я не хотела рисковать нашей дружбой, а когда набралась смелости и призналась ему в своих чувствах, было уже слишком поздно. Он встретил другую.

Сьюзи. Потом Холли. Потом Бренду. Потом Тифф.

Я не стала ждать. Я пошла дальше, стала встречаться и попыталась найти кого-то особенного для себя. И никто из нас никогда не признавался, что хотел большего, чем дружба. Но чувства были. Была надежда, что в конце концов наступит подходящее время.

Три месяца назад, впервые за много лет, я была одна, и он был одинок. Когда Трой пригласил меня на ужин, я подумала, что это свидание. Наконец-то.

Глупая я.

Он рассказал мне все о Лори за хлебными палочками в моем любимом итальянском ресторане.

— Ты говорила со своей мамой? — спросил он.

— Ни разу с тех пор, как позвонила ей и сообщила, что добралась до Далтона.

Мама не хотела знать, как я проводила время в Монтане. Ее раздражало, что я переехала за тысячу миль, чтобы навести порядок после отца. Ее бесило, что я просто не взяла недельный отпуск на работе, не разобралась с этой хижиной и не вернулась домой. Она винила его в том, что я уехала из Аризоны. Но все это было лишь уловкой, чтобы скрыть свое горе.

Всю свою жизнь она была влюблена в моего отца, даже после того, как подала на развод. Мама больше никогда не выходила замуж. Она никогда не проявляла интереса к другим мужчинам. И все же, как бы сильно она ни любила папу, она ненавидела его в то же время.

Ее бесило, что он предпочел Монтану ей.

Двадцать лет назад, когда она сказала ему, что больше не может здесь жить, что не выдержит еще одной суровой зимы и нуждается в большем, чем мог предложить его маленький городок, он позволил ей собрать наши вещи. Он наблюдал из окна этого самого домика, как мы уезжали.

Мама бесчисленное количество раз говорила мне, что переезд в Монтану был ошибкой. Что папа не заботился обо мне настолько, чтобы десятилетиями покидать Далтон, так зачем мне менять свою жизнь, чтобы привести в порядок то, что осталось от его жизни?

Возможно, она была права.

Может быть, если бы папа не написал мне то письмо, я бы осталась далеко-далеко отсюда.

Но с того дня, как письмо пришло в мой почтовый ящик, ровно через два дня после его смерти, я не могла с ним расстаться.

Поэтому, когда я закончила последний семестр в старшей школе, где преподавала, в Финиксе, я собрала свои вещи, отправив большую часть вещей на хранение в гараж моей матери. Затем, несмотря на протесты мамы и Троя, я переехала в Монтану.

Каким-то чудом мне удалось найти работу преподавателя. Это было временно, пока другая учительница была в декретном отпуске, но я не собиралась оставаться в Далтоне.

Может быть, как только я закончу учебный год, как только закончу убираться и продам папин домик, я перееду на Восточное побережье. Может быть, я попробую Калифорнию, или Колорадо, или Коннектикут. Куда? Это была проблема другого дня. Все, что я знала, это то, что Аризона стала историей. Мама любила солнечный свет и жаркое лето. Я хотела жить в месте, где есть все четыре сезона.

— Есть какие-нибудь предположения, когда ты сможешь вернуться домой? — спросил Трой.

Сказать ему, что я не собираюсь возвращаться, было еще одной проблемой.

— Нет. Но мне лучше отпустить тебя, пока этот звонок не стал слишком дорогим.

— Я могу позволить себе междугороднюю связь, Илса.

— Знаю. Но я бы хотела еще поработать, прежде чем закругляться.

— Хорошо. Не переусердствуй.

— Ничего не обещаю.

— В следующее воскресенье?

— Я буду здесь. — Несмотря на мучительное чувство, что нашей дружбе приходит конец, я была здесь в воскресенье и отвечала на телефонные звонки, как только они раздавались.

— Я беспокоюсь о тебе, — сказал он.

— Не нужно. Со мной все будет в порядке.

Он усмехнулся.

— Конечно, я буду беспокоиться о тебе, Илса. Я люблю тебя.

Это было как удар ножом в грудь. Любил ли он меня? Любила ли я его? Или Трою было просто удобно, как в своей любимой старой футболке?

Даже если это была любовь, все это не имело значения. Давным-давно, в этом самом доме, я поняла, что одной любви недостаточно.

— Удачной недели. — Я положила трубку на рычаг.

Сколько бы он ни звонил, я никогда не заканчивала разговор прощанием. В глубине души я очень боялась, что он воспримет это как разрешение перестать звонить.

— Боже, что, черт возьми, я делаю? — Стена из коробок мне не ответила, когда я повернулась к гостиной. — Какова вероятность, что во всех вас — банки?

Есть только один способ выяснить это.

Следующая коробка, которую я вытащила из стопки, была полна фотографий. Я отнесла ее на кухню, достала их и разложила на столешнице.

Это были снимки, сделанные на Полароид, большинство из которых были черно-белыми, коричневыми и серыми. Но в каждой квадратной белой рамке было мое лицо. Все до единой фотографии были сделаны во время моих летних визитов.

У меня защипало в носу, в горле образовался ком, но глаза оставались сухими.

Я не заплакала, когда полицейский сообщил мне о смерти отца. Я не плакала во время двухдневной поездки из Финикса в Далтон. Я не проронила ни слезинки с тех пор, как приехала в Монтану, даже когда переступила порог дома.

Айк был никчемным отцом для никудышной дочери.

Никто из нас не заслуживал слез.

Я выбрала из огромной стопки несколько своих любимых фотографий, а остальные убрала с прилавка в пустую коробку. Затем она присоединилась к остальным на улице.

Следующая коробка была полна носков и белых футболок. Все было аккуратно сложено, рубашки лежали аккуратными квадратиками.

Папа научил меня складывать одежду. Мама была безнадежна, когда дело касалось стирки, и довольствовалась тем, что доставала чистую одежду из корзины, а не складывала ее в заброшенные ящики комода. Летом после того, как мы переехали в Аризону, в первое лето, когда я приехала навестить папу, он увидел мой разбросанный чемодан и кучу одежды на полу и научил меня, как ее складывать.

Боль в носу вернулась с удвоенной силой.

Я закрыла крышку, оставив все внутри нетронутым. Мне не было смысла хранить его футболки и носки, но вместо того, чтобы вынести их на улицу, я отправила коробку на полку в прачечной. Она не могла лежать рядом со стиральным порошком и отбеливателем бесконечно долго, но пока я не была готова выбросить его одежду.

Следующая коробка была такой же загадочной. Белые бумажные салфетки заполняли ее сверху донизу, и каждая из них была украшена аккуратным папиным почерком. Я взяла одну из самых верхних в стопке.

Это был список дел, первое слово в котором было написано с заглавной буквы, а задачи отделены знаками препинания. Каждый пункт был перечеркнут прямой линией, за исключением последнего.