Со всеми остальными, ну… невежество не было блаженством, но оно было моим любимым хобби. Вот только игнорировать кучу хлама, которую мой отец накопил в этом крошечном домике, было просто невозможно.

Папа нагромоздил коробки почти до потолка, оставив только узкие проходы для перехода из комнаты в комнату. Прихожая все еще была завалена вещами, которые я убрала со своей кровати, чтобы поспать.

Был ли этот беспорядок моим наказанием за то, что я не навестила папу раньше? Как долго он так жил?

Я должна знать ответ. Но Айк По всегда был для меня загадкой, даже до того, как я перестала приезжать в Монтану на летние каникулы. Теперь, когда его не стало, эта загадка так и останется неразгаданной.

Может быть, в этом море коробок я узнаю больше о том, каким человеком был мой отец до своей смерти.

Я подошла к ближайшей стопке и встала на цыпочки, чтобы взять коробку, лежавшую на самом верху. От картонки поднялось облачко пыли, когда я поставила ее у своих ног. Что бы там ни было внутри, оно издало металлический звон.

Приоткрыв крышку коробки, я внимательно осмотрела содержимое.

— Банки.

Пустые банки. Судя по всему, папа питался томатным супом бренда «Кэмпбелл» и консервированной кукурузой из зёрен суперсладких сортов.

Я отодвинула банки в сторону, чтобы убедиться, что в коробке больше ничего нет. Затем вынесла все это на улицу и добавила к растущей куче на заснеженной подъездной дорожке. В следующих трех коробках было еще больше пустых банок. Они присоединились к куче, предназначенной для выброса.

Когда я доставала пятую коробку, более тяжелую, чем остальные, и, надеюсь, не полную банок, зазвонил телефон, прервав мою уборку.

Было воскресенье. Трой всегда звонил по воскресеньям.

Страх сменился волнением — волнением, которое больше походило на привычку, чем на искренний интерес.

В течение многих лет я с нетерпением ждала этих воскресных звонков. Я была уверена, что, несмотря ни на что, я буду дома, когда зазвонит мой телефон. Мне нравился знакомый голос Троя воскресным вечером. Мне нравилась последовательность разговора с моим другом. Моим лучшим другом.

Были ли мы лучшими друзьями? Когда-то. Я не была уверена, кем мы были сейчас.

Может быть, мы были двумя людьми, которым нужно было перестать разговаривать по воскресеньям.

И все же я отложила коробку в сторону и подошла к телефону, сняв трубку с рычага.

— Алло?

— Привет. — В одном слове Троя было столько жалости, что ее хватило бы на тысячу папиных пустых банок из-под супа.

Неужели все скорбящие люди доходят до того, что им чертовски надоедает получать сочувствие?

— Как дела? — спросил он.

— Хорошо, — солгала я.

— Илса, — произнес он мое имя таким мягким голосом, что мои плечи поникли. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы распознать ложь.

— День за днем будет лучше. — Я подошла к ближайшему окну, до предела натянув спиральный телефонный шнур.

За мутным стеклом сгущалась ночь. Было еще рано, только начало пятого, но из-за коротких зимних дней солнце уже село, уступив место долгим зимним ночам.

Папа говорил, что на земле нет такого места, где было бы столько звезд, сколько на берегу озера Каттерс после наступления темноты. Может быть, после того, как я вымою эти окна, то смогу их увидеть.

— Как прошла первая неделя в Монтане? — спросил Трой.

Я застонала.

— Тяжело. Но у меня есть работа.

— Да? Это здорово. Как она?

— Ну, я не знаю, чем предыдущий учитель занимался с этими детьми, но точно не математикой.

— Все так плохо, да?

— Очень плохо. Я дала всем контрольный тест по материалам прошлого семестра. Только половина студентов младших и старших курсов сдали экзамены. Треть второкурсников. А из пятнадцати первокурсников сдали только двое. И когда я говорю «сдали», я имею в виду, что каждый из них набрал по семьдесят процентов.

— Ой. Мне жаль.

— Нам некуда стремиться, кроме как вверх, верно?

Трой усмехнулся.

— Вот он, этот солнечный оптимизм.

Уголки моих губ тронула улыбка.

— Ты же меня знаешь. Я никогда не откажусь от ребенка.

— А тебе и не следовало бы. А как дела с домом? Как продвигаются дела?

— Я пока не добилась большого прогресса.

Всю прошлую неделю я была сосредоточена на работе. Каждое утро я приезжала в город пораньше, а вечером допоздна оставалась в школе, пытаясь разобраться в записях предыдущего учителя и хаотичной картотеке. У каждого ученика, казалось, была своя версия учебного пособия, и либо все они подвергали меня какому-то странному ритуалу дедовщины, либо никто из них на самом деле не знал, над какой главой они работали, когда она ушла перед зимними каникулами.

Поездка от Каттерс-Лэйк до Далтона занимала тридцать минут, и к тому времени, как я каждый вечер возвращалась домой, я была слишком уставшей, чтобы заниматься уборкой. Хотя в эти выходные я добилась некоторого прогресса.

Вчера я навела порядок в кухонных шкафчиках, вымыла посуду и столешницы, чтобы можно было готовить и пользоваться раковиной и плитой. Сегодня утром я провела несколько часов в прачечной, убирая старые ботинки, пальто и коллекцию рыболовных снастей отца в сарай. Дверь в его спальню оставалась плотно закрытой. Я еще не была готова войти туда и разобрать его одежду.

— Я не знаю, что сохранить, — сказала я Трою. — И тот факт, что я не знаю, что сохранить, а что выбросить, заставляет меня чувствовать себя виноватой.

Хорошая дочь, которая знала своего отца, не колебалась бы. Она бы знала, что он считал важным. То, что он хотел бы, чтобы осталось у меня.

Хорошая дочь оплакала бы потерю своего отца.

Мне было больно находиться здесь. Я скучала по нему. Сожалела. Но я не плакала, ни разу. Еще нет.

— Ты уверена, что хочешь сделать это одна? — спросил Трой. — Мы можем нанять кого-нибудь для уборки. Потом ты сможешь выставить его на продажу и все.

— Нет, — прошептала я.

Не то чтобы эта мысль не приходила мне в голову. Но мысль о том, чтобы позволить незнакомцу рыться в вещах моего отца, только усугубила бы чувство вины.

Возможно, я была ненамного лучше незнакомца. Но, по крайней мере, я принадлежала ему. А он — мне. Кроме того, куда еще мне было идти?

— Мне нужно самой это сделать, — сказала я.

— Тогда, пожалуйста, позволь мне приехать и помочь. — Он уже в десятый раз предлагал приехать в Монтану.

И в десятый раз я сказала:

— Нет, все в порядке.

— Илса.

И снова мое имя. На этот раз никакой жалости, только резкое неодобрение. Как будто я была ребенком, которого нужно отругать.

Я никогда раньше не слышала от него такого укоряющего тона. Или, может быть, слышала, но я была настолько ослеплена своей любовью к нему, что не заметила этого.

— Как Лори? — спросила я. Я вложила в свой голос столько искреннего любопытства, сколько смогла.

— Не делай этого. Не меняй тему разговора.

— Я ничего не делаю. Я ценю твое предложение помочь, но это то, что я должна сделать сама. — Я просмотрю каждую коробку. Разберусь с банками, пылью и всем остальным, что обнаружу под этой крышей.

Потому что, может быть, если я смогу узнать, кем был папа в последние годы своей жизни, я смогу проследить его путь. Вернуться к тем ранним воспоминаниям, когда я была счастливой девочкой, которая смотрела на своего отца так, словно он повесил луну на небо.

Если я начну с самого начала, возможно, я найду тот момент, когда заблудилась.

— Я хочу быть рядом с тобой, — сказал Трой.

— Знаю.

Это было хуже всего. Если бы я попросила его приехать сюда завтра, он бросил бы все, чтобы приехать из Аризоны в Монтану.

Но быть здесь? Это всего лишь география. Был ли он в моей гостиной или в его собственной, были ли мы за тысячи миль друг от друга или в нескольких шагах, ничего бы не изменилось. Он мог быть здесь. И не быть

со мной

.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала я. — Как Лори?