На голых рефлексах офисной вежливости я звонко барабаню костяшками по дереву, но даже секунды не жду ответа, а сразу всем телом наваливаюсь на массивную ручку. Створка с глухим стуком распахивается. Я влетаю внутрь и в одних чулках стремительно взлетаю по ступенькам наверх, на открытый второй ярус.

И с разбегу врываюсь прямо в эпицентр напряженного мужского совета.

В ту же секунду все голоса в кабинете разом обрываются, словно кто-то невидимый нажал на паузу на пульте управления реальностью.

В полумраке, специально приглушенном для работы с проекторами и настенными экранами, за длинным массивным дубовым столом сидят семеро. Семь самых влиятельных, жестких и опасных мужчин этого города, которые только что решали судьбы и ломали чужие хребты в бескомпромиссном обсуждении планов по устранению Мрачко. Воздух здесь буквально искрит от зашкаливающего тестостерона и давящей агрессивной ауры военного совета.

И вот теперь семь пар мужских глаз синхронно, как по невидимой команде, поворачиваются ко мне.

Я стою перед ними вся запыхавшаяся, с растрепанными волосами и со свистом хватаю ртом воздух. В одних тонких капроновых чулках, сбросив узкие офисные туфли, которые сейчас судорожно сжимаю в побелевших пальцах.

Мой взгляд инстинктивно скрещивается со взглядом Батянина, и то, что я вижу в его лице, заставляет мое сердце пропустить удар.

В одну долю секунды его холодно-деловая маска стратега слетает, сменяясь чем-то первобытным и пугающим, а черные глаза вспыхивают острым, хищным огнем. Он машинально подается вперед, опираясь мощными руками о столешницу, и весь подбирается, как перед смертельным прыжком. В каждом напряженном мускуле его тела читается ясная угроза: этот мужчина готов растерзать голыми руками любого, кто посмел напугать его женщину до такого состояния.

Но сейчас не время для наших личных безмолвных диалогов. И не время для субординации.

Я вообще не смотрю больше на Андрея и даже не извиняюсь за то, что без стука сорвала самое важное совещание года, не мнусь на пороге. Игнорируя все корпоративные правила, скольжу взглядом по замершим лицам членов совета директоров и нахожу того, кто мне нужен - Артёма Царевичева.

- Артём Александрович! - окликаю его и без промедления сбрасываю свою информационную бомбу: - Катя рожает. Скорая уже должна быть в пути.

Реакция следует мгновенная.

Безупречный, всегда лощеный ресторанный магнат Царевичев в одну секунду теряет свое непроницаемое лицо. Системный сбой происходит прямо на глазах. Он бледнеет так, будто из него разом выкачали всю кровь, а в глазах вспыхивает чистая, ничем не замутненная паника будущего отца, напрочь отключающая любые остатки бизнес-логики

Он вскакивает со своего места так резко, что массивное кресло с оглушительным грохотом отлетает назад, едва не пробив стекло. Дорогой рабочий планшет, который он держал в руках, со стуком падает на полированную столешницу, но Артёму Александровичу до этого нет никакого дела.

Царевичев срывается с места и торпедой вылетает с яруса. Проносясь мимо меня к лестнице словно ураган, он, совершенно не разбирая дороги, сносит тяжелую напольную вешалку с пальто Батянина. Она с грохотом рушится на мраморный пол, но будущий папаша даже не оборачивается, исчезая в проеме на нижний уровень.

Этот грохот становится спусковым крючком.

Гнетущая аура военного совета мгновенно рассеивается. Суровые непробиваемые боссы вдруг вспоминают, что они нормальные люди, и первым из них оживает Василий Бояров - самый неформальный и креативный из всей семерки. Он откидывается на спинку своего кресла и, не сдерживая широкой ухмылки, кричит в спину убегающему другу своим насмешливым голосом:

- Тёма, дышать с Катюшей не забывай! Главное - дыши вместе с ней!

И тут же остальные мужчины - терминатор Волчарин, загадочный Морозов и обычно каменно-гранитный Артур Короленко, - начинают обмениваться короткими понимающими смешками. Мужская солидарность и адреналиновая разрядка берут свое, и напряжение, копившееся в кабинете часами, уходит через эти ироничные открытые улыбки над паникующим товарищем.

Смеются все... кроме одного.

Я стою, тяжело дыша, и наконец-то позволяю себе перевести взгляд на Батянина. Наш безмолвный диалог начинается заново.

В его непроницаемо-черных глубоких глазах нет ни капли раздражения за сорванный военный совет. Ни тени недовольства тем, что я нарушила все мыслимые протоколы. Напротив. Там, на самом дне его темных зрачков, плещется такое глубокое, обжигающе теплое и откровенное мужское восхищение, что у меня моментально перехватывает дыхание. Он смотрит на меня не как на секретаршу, не как на подчиненную, которая прибежала с докладом. Он видит лишь то, как я взяла на себя ответственность и не впала в истерику, спасая ситуацию.

От этого пронзительного взгляда, полного теплого признания, у меня внутри всё сладко скручивается, а щеки предательски начинают пылать.

Не сводя с меня глаз, Батянин делает едва заметный кивок головой. Это его личное, скрытое от всех остальных, безмолвное «спасибо». За то, что я прикрыла его людей. За то, что я такая, какая есть.

Я коротко, с легкой улыбкой, киваю ему в ответ, принимая эту благодарность, и романтика момента тут же рассеивается. Батянин отводит взгляд и смотрит на своих деловых партнеров.

- Продолжаем, - звучит его властный бас, легко перекрывая смешки коллег и заставляя их мгновенно вернуться в реальность.

В этом одном коротком слове - весь Батянин. Он дает им понять, что Катя может рожать, Царевичев может бегать по коридорам, но для всех остальных война с Мрачко не ставится на паузу ни на единую секунду.

Понимая, что моя миссия выполнена на все двести процентов, я тихо, стараясь не привлекать больше внимания, разворачиваюсь и спускаюсь по лестнице. Оказавшись на нижнем уровне, прикрываю за собой тяжелую дверь и уже в пустом, ярко освещенном коридоре пентхауса, я наконец-то позволяю себе расслабиться. Мышцы, до этого натянутые как стальные тросы, обмякают, и меня тут же накрывает беспощадный адреналиновый откат.

Последствия моего безумного забега дают о себе знать. Руки, в которых я всё еще сжимаю черные офисные туфли, начинают предательски, мелко трястись. Колени внезапно слабеют, словно из них выкачали всю силу, а по позвоночнику под легкой кофтой неприятно течет холодный липкий пот. Дикий стресс от внезапно отошедших вод Кати, ответственность за её состояние, паника Яны и моё наглое вторжение к боссам - всё это сваливается на меня огромной бетонной плитой.

Мне нужна передышка.

Срочно.

Опираясь свободной рукой о прохладную стену коридора, я делаю несколько глубоких вдохов. Медленно, стараясь унять дрожь, наклоняюсь и надеваю свои туфли. Ступни гудят, но привычная обувь как-то возвращает в реальность. Возвращаться в таком разобранном виде к паникующим девчонкам и встречать бригаду скорой помощи нельзя. Роженице нужен спокойный командир, а не бледная тень с трясущимися губами.

Решаю зайти в туалетную комнату для руководства, которая находится прямо здесь, на этом же этаже. Мне просто необходимо умыться холодной водой и привести себя в порядок.

Толкаю дверь, захожу в безупречно чистое, облицованное дорогим кафелем помещение. Подхожу к раковине и включаю ледяную воду на полную мощность, а затем долго, с наслаждением плещу воду прямо в лицо, остужая пылающие щеки и смывая остатки паники.

Капли воды стекают по подбородку. Я прислоняюсь влажным лбом к прохладному, идеально чистому зеркалу и закрываю глаза. Глубокий вдох носом... медленный выдох ртом... и еще раз...

Сердцебиение постепенно выравнивается, возвращаясь в нормальный ритм.

Открываю глаза, смотрю на свое отражение. Мокрые пряди прилипли к лицу, но в глазах уже нет паники. Губы сами собой растягиваются в широкую искреннюю улыбку при воспоминании о совершенно безумном, перепуганном лице бедного Царевичева и о том, как смешно и с каким грохотом он снес эту несчастную вешалку в кабинете. Да уж, будет что вспомнить на корпоративах!