Но я - это просто я. И мне их страх не нужен.

Вздохнув, встаю из-за кресла, беру со стола пачку бумажных салфеток и протягиваю Маргоше.

- Держи, - говорю отстраненно-будничным тоном, без капли насмешки. - Застирай юбку холодной водой, пока пятно не въелось. Кофе был без сахара, должно легко отойти. А испорченные бланки просто выбрось, я перепечатаю новые. Ничего страшного не случилось.

Маргоша хлопает ресницами, не веря своим ушам. Она механически берет салфетки, медленно поднимается и сдавленно, почти всхлипывая, шепчет:

- С-спасибо, Лиза... Я сейчас... я всё уберу...

Она суетливо сгребает мокрые бумажки и буквально сбегает в сторону туалетов, сгорая от стыда за свою нелепость и от шока из-за моего спокойствия.

Следом за ней тут же начинает суетиться Света из отдела снабжения, пытаясь вытянуть из-под моих рук стопку заявок:

- Лизавета Михайловна, дайте я сама эти накладные разнесу! Зачем вам утруждаться, сидите, отдыхайте, я мигом всё по кабинетам раскидаю!

Я мягко, но твердо отстраняю её руку. Делаю спокойный вдох, выпрямляю спину и с той же легкой самоиронией обвожу притихшую толпу взглядом.

- Девочки, спасибо большое за заботу, но с бумагами я вполне справлюсь сама, - говорю им уверенным голосом. - От того, что меня сегодня подвез Андрей Борисович, новые пропуска сами себя, к сожалению, не оформят. И контракты сами в базу не запрыгнут. Так что давайте просто вернемся к работе, пока нас всех тут не лишили премии за создание пробки у ресепшена.

Толпа замирает в секундном молчании, а затем коллективный шок быстро и необратимо сменяется чем-то гораздо более искренним. Люди тихо переговариваются, расходясь по своим рабочим местам, и бросают на меня уже совсем другие взгляды - как на человека, который не зазвездился.

Уважительные.

Юлька, наблюдавшая за этой сценой, тихо присвистывает и показывает мне большой палец из-под стойки.

- Ну ты даешь, подруга, - говорит она, пряча смешок. - Бедные наши сплетницы. Ты же только что весь контент для токс-чатика зарубила на корню! Придётся им теперь писать страшную правду: Лиза оказалась нормальным человеком. Какой позор.

Ровно в час дня, когда офисный гул затих и большинство сотрудников рассосалось по кафешкам и столовым, передо мной вырастает монументальная фигура одного из безопасников в темном костюме, которые с самого утра не спускают с меня глаз.

- Елизавета Михайловна, - произносит он уважительно-безликим тоном. - Андрей Борисович ждет вас. Пойдемте, я провожу.

Обещал прислать за мной - и прислал. Я киваю, сохраняя на лице маску вежливого спокойствия, хотя внутри все сжимается от предвкушения и тревоги. Беру телефон, поправляю юбку и иду за охранником к VIP-лифту. Мы поднимаемся в полной тишине.

Когда тяжелые двери кабинета в пентхаусе бесшумно закрываются за моей спиной, отсекая остальной мир, я выдыхаю. Здесь, в черно-белом шахматном царстве Батянина, всё иначе. Воздух пахнет очень знакомо - хорошим кофе и чем-то неуловимо-пряным, - возвращая меня в конец прошлого года, когда я работала временной секретаршей генерального.

Батянин ждет меня в зоне отдыха, где на низком стеклянном столике уже расставлены блюда с заказным обедом из ресторана. Он снял пиджак, оставшись в темной рубашке, которая только подчеркивает разворот его широких плеч, и выглядит чуть более расслабленным, чем утром, но в его черных глазах всё еще плещется тяжелая сосредоточенность.

- Садись, Лиза, - его бархатный бас обволакивает меня, заставляя колени слегка дрогнуть, пока он сам отодвигает для меня кресло. - Тебе нужно поесть.

- Не уверена, что смогу проглотить хоть кусочек, - честно признаюсь я, присаживаясь на край мягкого кожаного сиденья. - После того, что было утром... и твоего обещания раскрыть все недомолвки... у меня внутри всё узлом завязано.

Батянин садится напротив, и его большая теплая ладонь ложится поверх моих ледяных пальцев, сцепленных на коленях.

- Ешь, - мягко, но с той самой непререкаемой властностью стратега говорит он. - На пустой желудок такие вещи слушать нельзя. Я не хочу, чтобы ты упала в обморок от переизбытка информации. А информации будет много.

Я послушно цепляю вилкой кусок запеченного мяса с овощами и отправляю в рот.

Жую чисто механически, пытаясь проглотить и одновременно изучить выражение лица неподвижного Батянина. Он даже не притрагивается к своей порции, и его тяжелый немигающий взгляд прикован к моим губам и рукам.

Наконец отодвигаю тарелку.

- Всё. Больше не могу. Говори.

- Ещё три ложки, Лиза, - ровно отрезает он, не меняя позы. - Пока тарелка не опустеет наполовину, я не скажу ни слова. А нам нужно обсудить вещи, от которых у тебя потемнеет в глазах. Ешь.

- Я подавлюсь, - ворчливо замечаю я, чувствуя, как от нервов сводит желудок.

- Запей водой, - парирует он с ледяным спокойствием. - Я жду.

Некоторое время мы буравим друг друга взглядами, причем в его черных глазах стоит прямо-таки железобетонная стена намерения накормить меня во что бы то ни стало.

Понимая, что спорить с этим человеком бесполезно, я сгребаю вилку, заталкиваю в себя еще несколько кусков салата, запиваю водой и с шумом кладу приборы на стол.

- Доволен?

Батянин удовлетворенно кивает и наконец подается вперед, опираясь локтями о стеклянную столешницу.

- Помнишь, перед самым Новым годом, когда мы танцевали у елки, я вскользь упомянул своего сводного брата? - начинает он негромко. - Того, кто подарил мне этот шрам.

- Помню, - всё внутри начинает подрагивать от четкого понимания, к чему ведет этот разговор. - Ты сказал, что он ненавидел тебя с детства.

- Да, - роняет Батянин. - Он и есть тот самый Герман.

Я судорожно сглатываю. Одно дело догадываться, складывать пазлы в голове, и совсем другое - слышать это прямо, без утайки.

- Он сын любовницы моего отца, - продолжает Батянин, глядя куда-то сквозь меня, в свое прошлое. - Пока я рос законным наследником в нормальном доме, Герман рос в тени. Мой отец обеспечивал его мать, но никогда не признавал Германа официально. Его мать была красивой, но совершенно чокнутой на фоне амбиций ревнивой бабой. Она с пеленок вливала в него яд. Внушала, что всё, что есть у меня, по праву должно принадлежать ему. Что я украл его жизнь. Герман вырос с этой патологической, черной завистью, которая сожрала его изнутри и превратила в психопата.

Батянин делает паузу. Желваки на его скулах напрягаются, и я инстинктивно тянусь вперед, чтобы накрыть его руку своей.

Он переплетает наши пальцы, словно черпая в этом жесте поддержку.

- Когда мне исполнилось восемнадцать, отец подарил мне машину, - его голос становится глуше и напряженнее. - И в мой день рождения Герман решил, что пришло время забрать свое. Но такие трусы, как он, редко пачкают руки сами. В нашем доме работала экономка, а у нее была дочь Розалина. Глуповатая тщеславная фантазерка, таскавшаяся за мной по пятам...

- Он использовал её? - догадываюсь я, чувствуя, как леденеют пальцы.

- Виртуозно. Задурил голову и убедил подложить в мою новую машину маленький сюрприз в красивой коробке. Дурочка искренне верила, что там просто подарок.

- Взрывчатка, - шепчу я, не в силах оторвать взгляд от его лица. Перед глазами так и вспыхивает картина: смеющаяся девчонка, новая машина, праздник... настоящая прелюдия кошмарного контраста.

- Да. В тот день за руль сел отец, а на пассажирском была моя мать, - жестко припечатывает Батянин. - Я как раз направлялся к машине, когда сработал детонатор.

Я непроизвольно прикрываю рот ладонью, не успев подавить всхлип ужаса.

- Отец погиб на месте, - чеканит он, глядя мне в глаза своим тяжелым, словно выжженным взглядом. - Маму парализовало на двадцать лет. А меня отбросило взрывной волной. Кусок искореженного металла распорол мне лицо. Вот и вся история моего шрама, который так пугает женщин.