​Его рука медленно перемещается с моих пальцев на затылок.

Тяжелая, горячая ладонь ложится на шею, и я чувствую, как его пальцы жестко зарываются в волосы, сжимая их у самых корней. Это движение лишает меня возможности даже шелохнуться, потому что он не просто обнимает, а фиксирует, заставляя закинуть голову и полностью открыться. Его вторая рука с силой вжимает мои ладони в свой пиджак, словно он хочет, чтобы я кожей впитала ритм его пульса.

​Я вижу, как его взгляд темнеет, становясь хищным и абсолютно непроницаемым. В нем больше нет места вопросам - только сокрушительное, ледяное право собственности, которое не терпит возражений. Он возвышается надо мной, заполняя собой всё пространство машины, и в этой властной немоте я читаю окончательный приговор: он меня не отпустит. Никогда.

​Батянин медленно подается вперед с пугающей уверенностью зверя, который уже загнал добычу...

И целует меня так, будто ставит клеймо.

Поцелуй Батянина - это не просто прикосновение, а настоящий захват.

Когда его рот накрывает мой, мир за пределами тонированных стекол внедорожника перестает существовать. Есть только этот обжигающий мужской вкус, жесткость его щетины, царапающей мою кожу, и сумасшедший ритм его сердца, который я чувствую ладонями сквозь пиджак.

Я плавлюсь от его напора...

Его язык властно исследует мой рот, и я отвечаю с какой-то отчаянной жадностью, вцепляясь пальцами в его плечи. Поцелуй ставит на мне клеймо, выжигая всё лишнее - и страх перед Германом, и офисные сплетни, и собственную неуверенность.

Когда он наконец отстраняется, это происходит так внезапно, что я едва не вскрикиваю от потери тепла. Но Батянин меня не отпускает. Его рука всё еще на моем затылке. Пальцы жестко держат мои волосы на затылке, заставляя меня смотреть прямо в его черные, как ночь, глаза.

Он тяжело дышит, а его лицо преображается пугающе быстро.

Только что в его глазах полыхал пожар, в котором я была готова сгореть без остатка, а в следующую секунду зрачки сужаются, вытесняя живое тепло ледяным блеском стали. Жаркое, первобытное вожделение безжалостно обуздывается, словно его и не было, уступая место почти логической сосредоточенности разума. И привычная маска невозмутимости Батянина возвращается на место так стремительно, что кажется - это и есть его истинная суть, а недавний поцелуй был лишь галлюцинацией.

Ну что за человек, а?..

От этой стремительной метаморфозы у меня внутри всё делает кувырок, и мне становится не по себе. Я просто не успеваю за его скоростью.

- Андрей Бо... рисович! - растерянно выдыхаю хриплым шепотом, сама не понимая, что хочу сказать, - это было...

- Не надо, Лиза, - обрывает он меня и отстраняется ровно настолько, чтобы я могла сделать вдох, но его ладонь всё еще на моей шее, тяжелая и горячая. Большой палец медленно, гипнотически нежно оглаживает мою щеку. - Давай без этого. Не трать кислород на попытку упаковать всё в красивую коробку. Мы оба знаем, что это было. И оба знаем, что это только начало. Сейчас у нас нет времени на болтовню. У нас война, а ты только что вышла из-под обстрела, даже не заметив его.

Я моргаю, пытаясь прийти в себя.

Эта резкая смена полюсов выбивает почву из-под ног. В закрытом пространстве машины, пропитанном его запахом и отголосками нашей недавней близости, официальное «вы» вдруг начинает казаться нелепым, громоздким и совершенно фальшивым. Нельзя называть «Андреем Борисовичем» мужчину, который только что клеймил мои губы своими, и уж тем более нельзя дистанцироваться от того, кто прямым текстом заявляет, что я в опасности.

Дистанция схлопнулась сама собой. Теперь мы - просто двое людей против надвигающегося шторма.

- Ты про Германа? - я стараюсь выпрямиться, насколько это возможно в его руках. Слышу, как мой голос меняется, становясь тише и интимнее, отбрасывая за ненадобностью все офисные регалии. Если он решил быть со мной предельно честным, я отвечу тем же. - Андрей, я правда не знала. Я...

Я запинаюсь, пробуя его имя на вкус. Без отчества оно звучит непривычно, но правильно. Как единственный надежный ориентир в этом внезапно сошедшем с ума мире.

- Я не понимала, что он за мной следит, - продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и больше не пытаясь держаться в рамках простой подчиненной. - Для меня он был просто навязчивым чудаком. Неужели он действительно опасен для меня?

Батянин чуть сужает глаза, фиксируя этот переход на «ты». Я вижу, как на мгновение его лицо смягчается, признавая эту новую близость, но он тут же снова берет себя в руки.

- Именно это я и хочу сказать, - отзывается он, и в этом его низком «ты» звучит не просто фамильярность, а прямое право собственности. С намерением меня защищать.

- Я знаю, что ты не знала, - он наконец отпускает мои волосы, но его ладонь ложится на подголовник моего сиденья, фактически запирая меня в углу. Свет фонаря с парковки делит его лицо пополам, подчеркивая шрам. - Это моя самая большая ошибка. Я слишком долго держал тебя в неведении, надеясь, что мой контроль из тени будет достаточным. Так что... я облажался, Лиза. И теперь нам придется разгребать это вместе.

- Контроль из тени? - повторяю я непонимающе. - О чем ты говоришь? Ты сказал, что узнал меня еще на парковке. В мой первый день. Но всегда вел себя так, будто я для тебя... незнакомка. Холодный, отстраненный... Ты даже в лифте со мной не здоровался нормально!

Батянин усмехается смиренно-горькой усмешкой человека, который привык считать себя чудовищем в глазах женщин.

- А как я должен был себя вести? Подбежать к тебе с цветами? - Его голос вибрирует от скрытого напряжения. - Лиза, вспомни наш первый разговор два года назад. Я стоял в тени под елью не просто так. Я еще тогда сказал тебе: женщины реагируют на мой шрам одинаково. Секундный ужас, заминка, жалость, а потом поголовно у всех - судорожное желание отвернуться. Я не хотел видеть это на твоем лице. Ты была для меня... слишком чистым воспоминанием. Единственным голосом из темноты, который не видел моего уродства и отвечал искренне. Я дорожил этим. Считал, что если мы встретимся при свете дня, то ты отреагируешь, как все. И я не хотел разрушать свою единственную иллюзию реальностью, в которой на меня нельзя при первой встрече взглянуть без шока и отторжения.

Я смотрю на его рубец через всё лицо.

Сейчас, когда мы так близко, эта грубая неровная отметина по обыкновению кажется мне не дефектом, а частью его силы. Как трещина на древнем мече, который прошел через тысячи битв. Очень красиво...

- Но я же не отвернулась, - шепчу ему взволнованно. - Когда мы столкнулись на парковке, я смотрела на тебя… и мне было интересно. Ты мне сразу понравился.

- Именно это меня и добило, - Батянин резко выдыхает, и я вижу, как на его виске дергается жилка. - Этот твой взгляд. Я пропал сразу, как только понял, что хочу тебя так, как никогда никого не хотел. Но Герман Мрачко не оставляет в покое то, что мне дорого. Он коллекционер моих потерь. Поэтому я решил: ты должна быть в корпорации, под моим присмотром, но на расстоянии. Чем меньше внимания я тебе уделяю, тем безопаснее для тебя. Я думал, что смогу просто наблюдать и незаметно помогать на расстоянии, как делал обычно, когда был уверен, что тех двух миллионов тебе хватит, чтобы встать на ноги... - внезапно Батянин обрывает сам себя, а я чувствую, как у меня непроизвольно округляются глаза.

Как он мог узнать точную сумму частной сделки двухлетней давности?

В моей голове будто с жутким скрежетом проворачивается заржавевший механизм. Мозг, годами хранивший ту сделку в папке «Чудеса», внезапно выкидывает её в папку «Расчет».

«Двух миллионов хватит, чтобы встать на ноги...»

- Подожди... - я судорожно сглатываю, пытаясь унять дрожь в руках. - Тот покупатель моей комнаты в коммуналке, который на велосипеде приехал... Он ведь возник из ниоткуда ровно тогда, когда у меня кончились последние деньги. И дал сумму, которая закрыла все мои дыры. Два миллиона за убитую комнату в трущобе! Я думала, что это просто чудо...