- Розовый мех? Серьезно, Герман? - тяну с напускным разочарованием. - Знаешь, вы с Андреем и правда полные противоположности. Он вечно ходит с таким суровым видом, будто внешняя красота и эстетика его вообще не волнуют... а ты у нас эстет до мозга костей. Но розовый пушок..? Ты прямо разрушаешь мой образ идеального злодея.

Он откидывается обратно на подушки и поворачивает ко мне голову. Кажется, моя невинная шпилька про отсутствие у Андрея тяги к красоте задела в нем какую-то струну.

- Кстати... а знаешь, почему Батянин почти всю жизнь прожил как гребаный монах? - негромко, с нескрываемым удовольствием тянет Герман. - Женщин у него было... раз-два и обчелся. А всё из-за его уродливой морды. Это ведь я подарил ему этот шикарный шрам на восемнадцатилетие. Исключительно из добрых братских побуждений. Хотел показать нашему золотому мальчику правду жизни: что без своей смазливой рожи он нахрен никому не сдался. И я оказался прав. Он познал эту истину только тогда, когда стал никому не нужным уродом.

Внутри меня всё переворачивается от глухой ярости за Батянина, но я заставляю себя лишь отстраненно хмыкнуть.

- Какая трогательная братская забота, - роняю иронически. - Только ты немного просчитался с женской психологией, Герман. Смазливые мальчики с обложек быстро приедаются, а вот шрамы придают мужчинам суровой брутальности. Так что ты, сам того не ведая, сделал ему отличный имидж. Но план был коварный, признаю.

Остро сощурившись, Герман подается ближе, и его голос падает до хриплого самоуверенного шепота:

- Завтра я покажу тебе, Лиза, что значит быть с настоящим мужчиной. Я докажу, что как любовник я в тысячу раз круче, чем этот закомплексованный, неопытный кусок льда.

Я просыпаюсь от тупой ноющей боли. Плечевые суставы горят огнем от неестественного положения, в котором я заснула, а кисти рук налились свинцовой тяжестью и мелко покалывают от недостатка кровообращения.

С трудом разлепляю пересохшие веки и пытаюсь пошевелиться. Раздается тихий металлический лязг, и мой взгляд фокусируется на запястьях, пристегнутых к толстому холодному пруту кроватной спинки. Ярко-розовый искусственный мех дурацких наручников раздражающе щекочет кожу.

Осторожно скашиваю глаза в сторону. Соседняя половина матраса пуста, но постель еще хранит тепло чужого тела.

Внезапно тишину разрезает резкое, настойчивое жужжание мобильного телефона бьет по натянутым нервам, и из прилегающей к спальне ванной комнаты торопливо выходит Мрачко. Он уже на ногах, одет в те же темные брюки, но без джемпера, в одной черной футболке, обтягивающей крепкий торс. Лицо помятое, но глаза абсолютно цепкие и трезвые. Он хмурится, на ходу подхватывая разрывающийся телефон с прикроватной тумбочки, и, не глядя на меня, быстрым шагом направляется в гостиную.

Дверь за ним закрывается, но не до конца. Язычок замка не защелкивается, оставляя узкую щель, сквозь которую в темную спальню падает полоса желтоватого света. Мрачко уверен, что я еще сплю, измотанная стрессом, поэтому даже не пытается понижать голос.

Я задерживаю дыхание и превращаюсь в один сплошной, натянутый до предела слуховой нерв. Каждое слово, доносящееся из-за неплотно прикрытой створки, сейчас может стоить мне жизни.

- Да, - бросает Герман в трубку хриплым со сна голосом.

Секундная пауза. Тишина этого дома работает как идеальный резонатор, и я даже слышу неразборчивый треск чужого голоса из динамика. А затем интонация Германа меняется. Расслабленная утренняя лень слетает с него в одно мгновение, уступая место напряжению.

- Прорвали первый контур? - переспрашивает он, и мое сердце делает дикий кульбит, срываясь в бешеный галоп.

Прорвали контур. Нападение. Господи, неужели началось?

Герман умолкает, слушая доклад начальника своей охраны, и начинает мерить шагами гостиную. Его тяжелые шаги то удаляются, то снова приближаются к двери спальни.

- Батянин... - с шипением, в котором мешается ненависть и торжество, выдыхает Мрачко. - Я так и знал. Кто с ним? Сколько машин?

Снова неразборчивый треск из динамика.

- И Короленко с Медведским притащил? Отлично. Просто великолепно, - Герман издает короткий лающий смешок. - Значит, решили не договариваться. Решили поиграть в штурм.

Внутри меня всё сжимается от гремучей смеси страха и затаенной гордости. Андрей пришел. Мой суровый генеральный не стал ждать никаких весточек и не пошел на условия Мрачко. Он вычислил эту нору, собрал группу захвата, прихватил с собой тех, у кого тоже личные счеты с этой мразью...

Первая мысль бьет по нервам восторженной девчоночьей эйфорией: они прорубают себе путь через бетон и сталь, сметая преграды. Батянин идет за мной напролом!

Но эта наивная радость длится ровно секунду. А потом включается мозг.

Стоп. Мой Андрей - не тупой качок из дешевого боевика, который сначала вышибает дверь ногой, а потом думает. Он - аналитик и гроссмейстер. И прекрасно знает, что Герман - больной на всю голову параноик, у которого это убежище наверняка напичкано ловушками. Переть в лобовую атаку, когда у врага в заложниках твоя женщина - это верное самоубийство. Батянин никогда бы так не подставился.

В памяти вдруг всплывает недавняя сцена в моей старенькой гостиной: брошенные на диван джойстики от приставки, рассыпанный попкорн и спор между моими мальчишками. Маленький Павлик тогда с пеной у рта доказывал, что круче всего влететь в здание с пулеметом наперевес, вышибить дверь с ноги и положить всех плохих парней разом, как Рэмбо. А юный фанат спецагентов Женька смотрел на братишку как на клинического идиота и снисходительно выдавал прописные истины:

«Павлик, ну ты вообще не сечешь! Если злодей ждет тебя у главной двери и держит заложника, он ему просто выстрелит в голову, как только ты войдешь! Профессионалы так не делают. Они устраивают огромный бабах спереди, чтобы все плохие дядьки туда побежали стрелять, а сами тихо лезут в обход - через вентиляцию или черный ход!»

Отвлекающий маневр, значит...

Господи, ну конечно!

Весь этот грохот, прорыв контура, якобы взбешенные Короленко с Медведским, которые прут буром и громко кладут охрану - это просто яркая шумная ширма. Погремушка для отвлечения внимания. Батянин намеренно стягивает всех людей Германа к парадному входу, заставляя Мрачко поверить, что его идеальный план работает как часы. А значит, сам Батянин сейчас идет другим путем. Тихо, в тени, в обход, по каким-нибудь техническим коммуникациям, о которых Герман даже не задумывается.

Но в следующую секунду мои воодушевленные мысли вдребезги разбиваются о жесткий тон Германа, продолжающего отдавать приказы:

- Слушай меня внимательно, - чеканит он в трубку. - Пусть проходят. Не кладите там всех наших парней вглухую, это бессмысленно против его псов. Огрызайтесь, имитируйте жесткое сопротивление, но правильно отступайте. Тяните их к нижнему ярусу. Прямо к жилому блоку. Бейбарыс позицию занял?

Голос Германа звучит так буднично, словно он уточняет меню на обед.

- Отлично. Сектор обстрела чистый? Хорошо. Слушай приказ. Как только Батянин подойдет к моей двери... вы даете ему ее выбить и просто держите его на мушке. Не стреляете в коридоре, усек? Мне нужно, чтобы он вошел внутрь один... - Он делает паузу, и следующие его слова падают в тишину тяжелыми свинцовыми каплями, пробивая мою грудную клетку насквозь: - Пусть он вломится и увидит нас с ней. Пусть осознает, что опоздал, и полюбуется на мое представление. А потом по моему сигналу бейте на поражение. По всем.

Вызов сброшен. Шаги за дверью затихают, а меня начинает колотить крупной дрожью. Воздух застревает в горле колючим комком. Неважно, идет ли Андрей в обход или ломится через главную дверь вместе с остальными. Снайпер уже взял всю спальню на мушку! Откуда бы ни появился Батянин, он получит пулю в голову.

Нет...

Нет, черт возьми! Только не это.

Я не позволю. Мой кухонный план с маслом и нитками теперь не просто шанс на побег - это вопрос минут и жизней. Я должна успеть устроить там адское задымление до того, как этот спектакль достигнет финала. Мне нужно выжечь кислород и ослепить камеры густой копотью, чтобы снайпер просто ослеп в дымовой завесе.