- Она старше, чем кажется, - его голос звучит прямо над моим ухом, вызывая толпу мурашек. - Этой розе больше двадцати лет.

Я резко оборачиваюсь, едва не врезаясь в его грудь.

- Как это возможно? Она же... живая!..

- Моя мать до трагедии обожала флористику, - поясняет он. - Она была не просто любителем, а изучала методы стабилизации растений, когда это еще не было мейнстримом. Искала способы остановить время, - Батянин смотрит на розу, и в его черных глазах проступает такая бездонная, выжженная печаль, что у меня перехватывает дыхание. - Эту розу она подарила мне на мое восемнадцатилетие. Принесла в мою комнату утром, поцеловала и сказала, что это мой оберег. Мой волшебный «аленький цветочек» на счастье.

Он умолкает на пару мгновений, и я вижу, как шрам на его лице становится резче, будто наливаясь серебром.

- ...А через час Мрачко устроил тот взрыв. Отец погиб на месте. Мама выжила, но с того дня она не произнесла ни слова. Она здесь, в этом доме, Лиза. Сидит в своем кресле, смотрит в окно и молчит уже двадцать лет. А роза стоит. Она - единственное из той жизни, что не сгорело и не сломалось. Я храню её под этим стеклом как амулет. Пока лепестки не опали... я идиот, конечно, но как-то внутри верю, что однажды она встанет на ноги и снова заговорит со мной. Тем более сейчас врачи говорят о долгожданном улучшении, она начала реагировать, даже появились первые движения...

Батянин вдруг резко обрывает себя, словно споткнувшись о собственные слова, и морщится, отводя взгляд в сторону.

- Это не идиотизм, Андрей... - я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. - Это верность. Самая настоящая.

Он качает головой, привычно отгораживаясь своим спокойным безэмоциональным тоном.

- Это слабость. И я не должен был тебе об этом говорить. Черт... извини, Лиза, вечер выдался слишком тяжелым, я перегрузил тебя своими призраками. Глупо вышло. Тебе нужно отдохнуть, а я тут со своими семейными тараканами. Иди в свою спальню, я распоряжусь, чтобы утром тебя не будили...

- Ну уж нет, - прерываю его я.- Так просто вы от меня не избавитесь, Андрей Борисович.

Я беру его за руку. Ладонь у Батянина огромная и тяжелая, но сейчас она кажется мне такой беззащитной. Я веду его в сторону спальни, дверь в которую приоткрыта, и чувствую, как он удивительно послушно следует за мной, словно заблудившийся в собственном замке слепец.

В спальне еще темнее, только отсветы луны ложатся на ковер полосами. На низком столике возле огромной кровати я замечаю широкий деревянный поднос. Он доверху завален лепестками роз - свежими, влажными и какими-то полусухими. Запах здесь такой густой, что кружится голова.

Это так необычно, что от удивления я аж спотыкаюсь у края постели, засмотревшись.

- Это что? - спрашиваю его, останавливаясь

- Фитотерапия для матери, - говорит мне почти что в затылок Батянин. Его голос звучит все еще натянуто из-за собственной откровенности. - Врачи посоветовали ароматерапию. Запах тех сортов роз, которые она выращивала в саду. Говорят, это стимулирует мозг. Я сам проверяю каждую партию, прежде чем нести ей. Аромат, сорт, чистоту... Я не доверяю это персоналу.

Он делает паузу. И стоит при этом так близко, что я чувствую, как частит его пульс.

- Лиза, иди спать, - нехотя предлагает мне. - Я хотел, чтобы ты была в безопасности, а не выслушивала мои исповеди у подноса с гербарием. Иди...

Я оборачиваюсь к нему. Кажется, прямо сейчас Батянин зачем-то вознамерился вернуть ту дистанцию, которая защищала его сердце двадцать лет. Но я вижу, как напряжены его плечи.

- Ты не должен нести это один, Андрей, - шепчу я, глядя ему прямо в глаза.

А затем, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, поднимаю руки и касаюсь его лица. Мои пальцы медленно проводят по его шраму. От самого лба, через веко, вниз к скуле. Я не чувствую ничего, кроме желания стереть эту дистанцию между нами.

Батянин замирает, в упор глядя на меня своими антрацитово-черными глазами.

Он не шевелится, но я чувствую, как под моей ладонью частит пульс у него на виске. Дыхание у него сбивается, будто я ударила его под дых или лишила последнего щита. Для человека, который годами приучал всех и себя, в первую очередь, к тому, что его шрам - это граница, которую нельзя пересекать, мое прикосновение каждый раз - как тихий взрыв.

Полностью осознавая это, я подаюсь вперед и начинаю целовать его лицо. Осторожно, почти невесомо просто касаюсь губами его полуприкрытых век, виска, скул... А потом медленно веду губами по самому шраму, чувствуя неровную кожу.

- Лиза... - хрипло выдыхает он. В этом звуке столько накопленного голода, что у меня по-настоящему слабеют ноги.

Его руки ложатся мне на талию. Сначала осторожно, словно он боится, что я рассыплюсь от его силы, но через секунду его хватка становится собственнически-стальной. Он притягивает меня к себе так сильно, что между нами не остается даже воздуха. Он тяжело дышит, уткнувшись лбом в мой лоб, и я чувствую, как его тело каменеет от внутреннего напряжения. Он всё еще пытается бороться с собой и оставить всё в рамках «просто нежности».

- Маленькая провокаторша... - медленно произносит он вибрирующим низким голосом, не сводя с меня горящих черных глаз. - Если я сейчас сорвусь, Лиза, то этой ночью я тебя больше не выпущу. Оживлять меня - это очень опасное занятие. Ты уверена, что готова к последствиям?

- А я люблю риск, - отвечаю я, зарываясь пальцами в его густые волосы, и сама притягиваю его лицо к себе для настоящего поцелуя.

Батянин больше не спорит.

Я чувствую его капитуляцию каждой клеточкой - по тому, как под моими пальцами каменеют его плечи, и как дыхание становится рваным и горячим. Он подхватывает меня под бедра, и я инстинктивно вцепляюсь в него, обвивая ногами его талию.

В спальне почти совсем темно, только из коридора тянется узкая полоса света, да луна за окном едва подсвечивает контуры мебели. Воздух здесь кажется тяжелым от густого аромата роз, безумно кружащего голову в сочетании с жаром, который исходит от Андрея. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бедрах. Он делает широкий, резкий шаг к кровати, и я кожей ощущаю, как его обычно безупречный самоконтроль просто трещит по швам.

В его движениях больше нет отстраненной выверенности генерального директора, к которой я привыкла в офисе. Сейчас Батянин движется порывисто, напролом, сосредоточенный исключительно на мне, и в этом лихорадочном порыве, не рассчитав траекторию в полумраке, он с глухим стуком задевает бедром край низкого круглого столика. Однако даже не ведет бровью, не замедляясь ни на секунду, словно весь мир для него окончательно схлопнулся до размеров этой кровати и моего рваного дыхания у него на губах.

Дерево протестующе дергается, и массивный поднос, доверху заваленный лепестками, теряет опору. В тишине комнаты грохот его падения заставляет меня вздрогнуть, в то время как тяжелая багряная лавина под весом собственного объема соскальзывает прямо на матрас. А часть лепестков - самых легких и сухих, - взмывает при этом в воздух легким ароматным облаком, чтобы затем начать медленно оседать на нас, осыпая простыни нежно шуршащим дождем.

Батянин бережно опускает меня на покрывало, в самое сердце этого цветочного хаоса. Но не спешит продолжать. Он замирает, нависая сверху и опираясь на локти, и просто смотрит на меня. Долго. Неотрывно. С таким видом, будто пытается запомнить каждое мгновение, каждую деталь.

Я лежу среди этих алых лепестков, которые он так тщательно отбирал для матери, и чувствую, как влажный бархат холодит кожу. Свет луны из панорамного окна падает так, что его шрам кажется серебряной нитью, пронзающей темное, сосредоточенное лицо.

В этот миг в нем нет ничего от прежнего Батянина. Только мужчина, который слишком долго ждал свою женщину...

И наконец заполучил её в свою постель.