От его слов у меня мурашки бегут по коже. Это самый настоящий арест по высшему разряду. Тотальный контроль, упакованный в искреннюю заботу и продиктованный реальной угрозой.

Я уже открываю рот, чтобы выдать какую-нибудь нервную, ироничную фразу в духе «А наручники с мехом мне выдадут на стойку ресепшена, товарищ генерал?», чтобы хоть как-то сбросить градус этого безумного напряжения.

Но я не успеваю произнести ни звука.

Идиллию этого странного, горячего, полного тревоги и заботы утра разрывает резкий, механический звук. На гладкой поверхности обеденного стола, прямо между моей недопитой чашкой кофе и салфетницей, начинает мелко и противно вибрировать мой мобильный телефон.

Мы с Батяниным одновременно опускаем глаза на дисплей.

В ту же секунду у меня внутри всё обрывается. Желудок делает тошнотворный кульбит и летит куда-то в район пяток, а Батянин рядом каменеет. Его лицо на моих глазах превращается в страшную, безжалостную маску человека, готового убивать голыми руками.

Потому что на светящемся экране, безжалостно разрушая хрупкую иллюзию безопасности этой лесной крепости, ритмично пульсирует всего одно короткое слово.

Имя, которое еще вчера казалось мне забавным недоразумением, а сегодня обернулось страшным кошмаром...

Герман.

Герман ...

Всего шесть букв, но от них веет таким концентрированным ядом, что мне на секунду становится нечем дышать. Еще вчера это имя вызывало у меня лишь досадливое недоумение, а сегодня, после вчерашних откровений Батянина, оно звучит как лязг затвора. Это не просто навязчивый ухажер. Это враг. Психопат, который подбирался ко мне, чтобы ударить по самому больному месту Батянина.

Но странное дело: вместо того чтобы запаниковать, я чувствую лишь острую настороженность. Как будто я случайно оказалась за кулисами опасного, но чертовски захватывающего спектакля.

Телефон продолжает вибрировать, дребезжа по столу, словно откровенно издеваясь над моим ступором.

Я даже не успеваю пискнуть, как над столом нависает тень. Батянин реагирует с пугающей, почти звериной скоростью и без малейшей суеты, одним плавным безапелляционным движением забирает мобильник прямо из-под моих застывших пальцев.

В этом жесте столько спокойной власти, что у меня перехватывает дыхание. Он нажимает на зеленую кнопку и тут же активирует громкую связь, бросив на меня короткий, пронзительный взгляд. Делает это намеренно, демонстративно, глядя мне прямо в глаза, чтобы я видела и понимала: между нами нет и не будет секретов.

Мы в этом кошмаре вместе.

В столовой повисает напряженная тишина, в которую вторгается знакомый вкрадчивый голос.

- Доброе утро, Лиза, - растягивая гласные, мурлычет Герман из динамика. Он говорит нарочито вежливо, с легкой игривой ленцой, явно ожидая услышать мое смущенное бормотание. - Надеюсь, недавний проливной дождь не слишком испортил твое прекрасное настроение? А то я прямо места себе не нахожу, всё думаю о нашей встрече...

Я невольно морщусь, не желая вспоминать тот момент, и кошусь на Батянина.

- Она спала отлично, Герман, - роняет тот своим низким подавляющим басом и припечатывает, ставя бетонную точку: - Под моей личной защитой

Его тон настолько ровный и убийственно холодный, что у меня по рукам бегут мурашки размером с горошину. В этих нескольких словах скрыта такая сокрушительная мощь, что хрупкий телефон на столе, кажется, должен просто треснуть пополам от напряжения.

На том конце провода воцаряется мертвая тишина. Я почти физически ощущаю, как там, за многие километры отсюда, Герман переваривает услышанное. Как с треском спадает его маска добродушного, неуклюжего ухажера.

Секунда, две, три...

А затем из динамика доносится смешок. Тихий, скрипучий и лишенный веселья. Смех настоящего, слетевшего с катушек психопата.

- Надо же, братец... - тянет Герман, и его голос неузнаваемо меняется. Из него разом уходит вся слащавость, оставляя только голую, концентрированную ненависть и ядовитую насмешку. - Какая досада. Я искренне надеялся услышать ее милый сбивчивый голосок, который так забавно извинялся передо мной за испорченные брюки и броски в лужу, а слышу снова тебя, Андрей. Как предсказуемо.

- Привыкай, - ровно, словно ударяя кувалдой по бархату, отзывается Батянин. - Теперь на её линии всегда буду я.

Я сижу, затаив дыхание, и чувствую нечто совершенно ненормальное.

По всем законам логики я должна трястись от страха. Человек на том конце провода - манипулятор, который использовал меня вслепую, монстр из прошлого моего мужчины. Но вместо леденящего ужаса меня накрывает странный, будоражащий кровь азарт.

Я перевожу взгляд на Батянина.

Он стоит в расстегнутой на пару пуговиц рубашке, расправив свои невероятные, широкие плечи, и выглядит при этом как ожившее воплощение античной силы. Никакой суеты. Никаких криков. Абсолютный, тотальный контроль. И это зрелище интеллектуальной дуэли двух гениальных манипуляторов завораживает меня настолько, что я забываю моргать.

- Какой пафос, братец, - тихо смеется Герман на том конце провода, и в его смехе слышится откровенное, почти гурманское удовольствие. - Ты, наверное, уже наплел ей с три короба? Нарисовал меня злым гением, который строил многоходовые коварные планы, вычерчивал графики и маниакально выслеживал её по подворотням? Признаюсь, это льстит моему эго. Но... придется тебя разочаровать.

Герман делает театральную паузу, словно давая нам время проникнуться моментом.

- Правда куда прозаичнее, Андрей. И смешнее. Я ничего не подстраивал. Никаких планов. Я просто действовал абсолютно спонтанно. Она сама буквально падала мне в руки! То кофе меня прольет, то зонтиком ткнет, то в лужу спихнет с таким искренним испугом на лице. Знаешь... - его голос внезапно становится мягче, обретая какие-то почти человеческие, но оттого еще более жуткие интонации, - я даже по-настоящему скучаю. В моем предсказуемом мире так не хватает её уникального таланта меня повеселить. Без её бесконечных очаровательных косяков стало чертовски скучно, Андрей. Верни мне её.

Я слушаю это, и у меня волосы шевелятся на затылке от сюрреализма происходящего.

Мне не по себе от того, как легко Герман жонглирует смыслами. Неизвестно, конечно, действительно ли он не выслеживал меня лично, но то, что он пользовался моментом, дергая за ниточки моей неуклюжести и эмпатии - это факт. Однако страха нет. Есть только гипнотическое восхищение тем, как Батянин спокойно держит его удар.

Он даже не меняет позы. На его лице лишь чуть резче обозначается шрам, когда он чуть склоняет голову набок.

- Придется тебе поискать себе других клоунов, Герман, - голос Батянина звучит еще тише, но в его тоне словно лязгает обнаженная сталь. - Лиза больше не участвует в твоем шапито. Твоя игра закончилась ровно в тот момент, когда она переступила порог моего дома.

- Твоего дома? - Герман цокает языком, и его тон становится холоднее, теряя игривость. - Как трогательно. Ты спрятал её за своими высокими заборами? Нанял армию охранников? Думаешь, это её убережет? Ты же знаешь меня, Андрей. Я люблю ломать чужие игрушки. Особенно те, которые ты так трепетно прячешь в сейф.

Это чистая провокация.

Прощупывание границ, шахматный ход, призванный вывести противника из равновесия и заставить его сорваться, проявляя слабость.

Невольно я вжимаюсь спиной в стул, ожидая, что Батянин сейчас взорвется. Любой мужик бы взорвался, услышав, как его женщину называют «игрушкой, которую сломают».

Но вместо этого этого в ответ на угрозу он усмехается с таким холодным мужественным достоинством, что у меня внизу живота всё сладко скручивается.

- Ты скучаешь не по ней, Герман, - говорит он будничным тоном. - Ты скучаешь по тому, что не смог у меня забрать. И уже не заберешь. Ты можешь ломать только то, до чего способен дотянуться. А здесь у тебя руки коротки. Сделаешь хоть один шаг в её сторону, и я перестану быть цивилизованным. Это не игрушка. Это шах и мат, брат.