Я останавливаюсь рядом с Батяниным, опираясь плечом о холодную раму окна.

- Андрей… - осторожно начинаю вполголоса. - Я тут подумала... А вы с мамой когда-нибудь пробовали включать в её программу реабилитации анималотерапию? Ну, знаешь, целенаправленный контакт с животными. Собаки, лошади, те же дельфины...

Батянин медленно переводит взгляд с матери на меня. Его густые брови сходятся на переносице, образуя жесткую складку, и во взгляде проскальзывает привычный скепсис бизнесмена, который привык доверять только сухим цифрам и протоколам.

- Нам это предлагали, - ровным, почти равнодушным тоном отзывается он. - Лет десять назад, когда мы тестировали разные европейские клиники. Я тогда глубоко погрузился в эту тему, изучил методики. И, откровенно говоря, отказался.

- Почему? - искренне удивляюсь я.

- Потому что на фоне серьезной медицины это выглядело как попытка продать иллюзию, - он скрещивает руки на груди, и в его голосе звучит холодный расчет. - У нас на столе лежали израильские протоколы нейрореабилитации, экзоскелеты последнего поколения, сложнейшие стимуляторы. Это - физика. Это то, что работает с поврежденными нервными окончаниями. А анималотерапия на ее фоне выглядела несерьезной эзотерикой для тех, кому некуда девать деньги. Игры с собачками - это мило, но зачем ей дельфины, если её спинному мозгу нужны направленные медицинские импульсы?

Он говорит это с такой непоколебимой уверенностью человека, который привык оплачивать лучший результат из возможных, что мне на секунду становится неловко. Но я смотрю на Елену Сергеевну, чья рука всё так же ритмично, с нежностью поглаживает серую шерсть, и понимаю, что отступать нельзя.

- Затем, Андрей, что врачи лечат тело, а телом управляет мозг, - мягко, но настойчиво возражаю я, глядя ему прямо в глаза. - Ты сам посмотри на неё сейчас.

Он неохотно переводит взгляд на мать.

- Медицина, экзоскелеты и токи могут заставить её мышцы сокращаться, - продолжаю я, понизив голос до проникновенного шепота. - Но что заставит её саму захотеть их использовать? Твоя мама двадцать лет заперта в тишине. Ей не нужно ничего никому доказывать, ей, наверное, просто незачем было напрягаться сверх того, что требовали врачи. А сейчас... посмотри. Мои дети, этот кот... они дают ей не импульсы тока, а эмоции. И мотив двигаться.

Я делаю шаг ближе к нему, желая донести свою мысль.

- Она реагирует на тактильность, неужели ты не видишь? На живое, непредсказуемое тепло, которое не требует от неё выполнения медицинских команд. Она оживает когда рядом есть жизнь, а не только сухие упражнения!

Я опасливо умолкаю, боясь, что перегнула палку, указывая ему, как лечить собственную мать. Но Батянин не злится. Он долго смотрит на меня своими глубокими черными глазами, а затем переводит взгляд на Елену Сергеевну. Задумчиво просчитывает мои слова, как новую вводную в сложном уравнении.

- Ты очень внимательная, Лиза, - наконец произносит он, и в его голосе вибрирует глубокое, скрытое удовлетворение, от которого у меня перехватывает дыхание. - Возможно, ты права. Я поручу медицинской команде немедленно включить это в программу. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло от того, что он меня услышал.

Но идиллия длится недолго. Пора возвращаться к реальности. Я отпиваю остывший кофе и, поправив джемпер, буднично сообщаю:

- Ладно. Чудеса чудесами, но мне пора собираться. Если мы выедем через полчаса, я как раз успею к началу своей смены на первый этаж.

Батянин, который только что смотрел на меня с пронзительной обезоруживающей нежностью, мгновенно меняется в лице. Словно кто-то нажал невидимый переключатель, возвращая на место стальную броню генерального директора корпорации «Сэвэн». Мышцы на его скулах каменеют, а в глазах снова появляется холодный блеск.

- Ты никуда не едешь, - отрезает он так безапелляционно и жестко, что я даже моргаю от неожиданности. - Твое место теперь здесь.

Я со стуком ставлю чашку на блюдце. Внутри мгновенно вспыхивает искра возмущения.

- Андрей, мы это обсуждали еще вчера в машине, - напоминаю я, стараясь держать голос ровным. - Ты сам сказал, что я буду работать. Буду ездить с тобой, подниматься на твоем лифте и находиться на виду. Ты сам вчера вечером распорядился перевести на меня всё офисное сопровождение!

- Вчера я думал как стратег, - его голос падает до глухого, вибрирующего рокота, в котором отчетливо слышится едва сдерживаемое рычание. Он делает шаг ко мне, нависая всей своей внушительной фигурой, и от его тяжелой ауры становится трудно дышать. - А сегодня ночью, когда ты спала, я думал как мужчина, который привез в свой дом самое дорогое, что у него есть. Я не для того выдергивал твою семью среди ночи и выставлял периметр охраны, чтобы утром ты добровольно отправилась обратно под прицел Германа. Ты хоть понимаешь, что в здании «Сэвэн» могут оставаться другие глаза и уши Мрачко?.. Ты останешься дома. Под моей личной охраной.

Я скрещиваю руки на груди, инстинктивно защищаясь от его напора, и смотрю ему прямо в глаза.

Да, я прекрасно понимаю, что им сейчас движет. Его затаенный первобытный страх за меня чувствуется сразу. И я вполне осознаю, что вся его гипертрофированная забота - это отчаянная попытка защитить то, что он боится потерять.

Но то, что он предлагает прямо сейчас, - это самая настоящая золотая клетка. Почетный конвой из бронированных дверей, высоких заборов и камер наблюдения.

- Послушай меня внимательно, Андрей, - говорю я твердо, не позволяя себе отвести взгляд или отступить ни на миллиметр. - Если я сейчас останусь здесь под твоим крылом, то Герман поймет, что добился своего. Напугал тебя до такой степени, что ты запер меня от всего мира.

Батянин стискивает челюсти, но я не даю ему перебить себя.

- Более того, - продолжаю я с нажимом, - если я сегодня внезапно исчезну с первого этажа, да еще сразу после вчерашнего грандиозного скандала на свадьбе с разоблачением его шпионов, то по офису поползут такие слухи, что мало не покажется. Маргоша разнесет сплетни, которые дойдут до ушей кого угодно. Ты же сам хотел, чтобы всё выглядело так, будто я под твоей защитой официально, на свету, а не в подполье! И самое главное… - я делаю судорожный вдох, подбирая самые точные, самые бьющие в цель слова. - Я просто сойду с ума от паранойи в этих четырех стенах. У меня есть моя работа и обязанности, которые мне нравятся. Если я позволю страху перед этим психопатом забрать у меня мою нормальную, человеческую жизнь, то я просто потеряю себя. Я не фарфоровая статуэтка, которую можно поставить на полку под стекло, как ту розу в твоем кабинете! Я живая. И я хочу поехать в офис.

Батянин молчит.

Желваки на его лице ходят ходуном. Мы стоим друг напротив друга в абсолютной тишине, и воздух между нами искрит от высокого напряжения. Два невероятно упрямых человека, ни один из которых не готов уступать.

Я почти вижу, как в голове прокручиваются невидимые шестеренки. Он просчитывает ходы, оценивает риски и взвешивает мою психологическую стабильность против физической безопасности. Он слишком умный мужчина, чтобы не понимать: если он сейчас меня прогнет и запрет здесь силой своего приказа, то я просто замкнусь в себе. Увяну, как цветок без солнца.

Наконец, он тяжело, прерывисто выдыхает, словно сбрасывая с плеч бетонную плиту. Шахматист принимает компромисс, но его взгляд становится жестким, как лезвие.

- Хорошо, Лиза, - его голос звучит глухо и безапелляционно. - Ты работаешь. Мы придерживаемся вчерашнего плана, но условия ужесточаются. И это не обсуждается.

- Куда уж жестче? - осторожно уточняю я, чувствуя, как по спине пробегает легкий озноб от его тона.

- Дорога до офиса и обратно - только со мной, в моей машине. В здание ты входишь исключительно через мой лифт, ни на шаг не отходя от меня, - чеканит он инструкции, словно вбивает гвозди. - На первом этаже ты находишься только за своей стойкой. Никаких походов за кофе на улицу, никаких обедов в парке с твоей подругой Юлей. Если тебе нужно подняться на другие этажи с документами - ты сначала звонишь мне. На первом этаже с сегодняшнего дня дежурят мои личные безопасники, и они будут вести тебя взглядом каждую секунду твоего рабочего времени. Если ты подумаешь, что тебе кажется, будто за тобой следят - тебе не кажется. Я понятно объясняю?