Наташа просто слушает, не проявляя никаких эмоций, стоически выдерживая мою исповедь.

— Севилья не только ничего не значит для меня сейчас. Скорее, она — образ всего того негативного, что может быть в женщинах. Я никогда не буду с ней. Никогда не войду в эту реку снова. Даже ради Марка. Парень, кстати, об этом знает — мы поговорили. Пусть это болезненно для такого мелкого мальчишки, но правда лучше. Я знаю…

Наташка отмирает. Прикрывает глаза и немного хмурит лоб, собираясь с силами. Вижу, что мой разговор отзывается в ней не только душевной, но и физической болью.

— Илья, я видела реакцию твоего тела, — говорит она чуть слышно, опять пряча от меня глаза. — Ты приблизился сам… — её голос дрожит, сбивается. Она отводит глаза в сторону. Переводит дыхание и продолжает: — Ты хотел её близости, её руки на твоей щеке…

— Это… был фантомный импульс, Наташ, — выдыхаю я, и мой голос звучит глухо, почти надтреснуто. — Словно боль в ампутированной конечности. Она коснулась меня, и я на долю секунды вспомнил, как это было… Но тут же почувствовал не притяжение, а боль. Не хочу. Нет. Никогда. Не её. Только не её!

Сильнее сжимаю пальцы моей — всё ещё моей! — Наташи, пытаясь передать свою уверенность, своё «здесь и сейчас».

— Ты видела не желание близости, Наташ. Ты видела мой шок от того, что магия, которая когда-то меня разрушила, больше не работает. Совсем.

Малышка молчит, но я чувствую, как её ладонь в моей руке отзывается. Она всё ещё хмурится, пропуская мои слова через фильтр своей боли.

— А как же твой взгляд? — шепчет она, не открывая глаз. — Ты смотрел на неё так, будто… Ольхов, ты на мгновение перестал дышать.

— Потому что в этот момент я осознал, какую «бетономешалку» моя мать притащила в наш дом. Я замер не от восторга, а от ярости, — подаюсь вперёд, заставляя её всё-таки открыть глаза. — Наташ, посмотри на меня. Я здесь, с тобой. Без тебя в том доме — мёртвая зона. И я не хочу там без тебя. Не хочу без тебя нигде.

Она долго молчит, вглядываясь в моё лицо, словно пытается найти там хоть тень той старой «магии». Наконец она тяжело вздыхает, и напряжение в её плечах окончательно тает.

— Ладно, Ольхов… Верю. Про фантомные боли и бетономешалку ты загнул, конечно, мощно.

Она слабо улыбается уголками губ и, преодолевая слабость, высвобождает одну руку, чтобы легонько ткнуть меня кулачком в плечо.

— Но учти: если твоя «ампутированная конечность» ещё раз решит так импульсивно потянуться к бывшим «дизайнерам» — я лично проведу тебе полную ампутацию. Причём без анестезии и фантомных иллюзий. И поверь, Илья, в этом случае «мёртвая зона» в твоём доме покажется тебе райским садом по сравнению с тем, что я тебе устрою.

Замираю на секунду, а потом хрипло хохочу, прижимаясь лбом к её руке. Моя девочка. Выдыхаю.

— Понял. Реконструкция по самому жёсткому сценарию. Согласен на все условия.

— Ольхов, я шучу, но, думаю, ты меня слишком хорошо знаешь, чтобы не понять…

Я прерываю её:

— Конечно. Я знаю. Ты шутишь, чтобы не переносить эту несносную боль. Но тебе не надо заметать её под ковёр. Если хочешь меня отдубасить — я согласен… Если хочешь высказаться и ударить словом — я согласен. Я на всё согласен.

Она прячет смешинки в глазах и закусывает губу, чтобы не рассмеяться открыто. Фух… она действительно «выдохнула».

— Илья, у меня все силы ушли на этот ужин с откровениями. «Подраться» оставим на потом…— шепчет Наташа, и её губы лениво растягиваются в той самой улыбке, от которой у меня в голове обычно случается короткое замыкание.

Не жду просьб и приглашений. Просто встаю, отодвигаю стул и, одним движением подхватив её под бёдра, поднимаю в воздух. Она вскрикивает, инстинктивно обвивая мою талию ногами и вцепляясь пальцами в плечи. Халат задирается, открывая вид на её стройные ноги, и я чувствую, как мой «фундамент» начинает подозрительно быстро перегреваться.

— Ольхов, ты что творишь? — ворчит мой «генерал», но прижимается ко мне так плотно, что я чувствую жар её тела через футболку.

— Не мешай мужчине совершать подвиг. Я два дня тренировался на доставке аптечных пакетов, дай хоть тебя поносить.

Она утыкается мне в шею, обжигая кожу дыханием.

— Илья… А ты уверен, что нести меня в спальню — это безопасно? Для твоего самоконтроля? У меня, между прочим, всё ещё постельный режим.

— Для моего самоконтроля, Андриевская, опасно даже то, как ты сейчас на меня смотришь. Так что закрой глазки и не провоцируй «быка», — я осторожно укладываю её на прохладные простыни, но она не спешит разжимать замок из рук на моей шее. — Всё, лисичка. Отбой.

Она тянет меня на себя, заставляя склониться совсем близко. Её глаза блестят уже не от лихорадки, а от чистого, концентрированного лукавства.

— Ольхов… а суп был вкусный.

— Спи уже, — я не выдерживаю и коротко, собственнически целую её в губы, чувствуя, как внутри всё окончательно встаёт на свои места. — Люблю тебя. И попробуй только завтра проснуться с температурой — ты мне нужна здоровая.

Наташа тихо хихикает. И через достаточно короткое время проваливается в глубокий сон. А я стою над ней, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Кажется, проект «выздоровление» переходит в фазу «осада крепости».

И я намерен эту осаду выиграть.

Наташка

Болезнь позади.

Я не лезу к Ольхову с расспросами о нашем будущем. Его и так штормит на фоне отцовства, которое подтвердилось. Потряхивает от Севи, которая оказалась ещё большей меркантильной сукой, чем все думали. Распирает от сомнений насчёт королевы-матери, которая, по словам Ольхова, притаилась, но это затишье явно перед бурей. Жду. Пусть мой Гефест думает, что с этим делать… Я всего лишь юная Харита, богиня блеска и красоты…

После болезни хочется заниматься только своим блеском и красотой, но рабочие вопросы никто не отменял.

Проект вилл утверждён.

Илья доверил мне архитектуру и дизайн шале для Кармазина. Очень ответственно, поскольку именно я буду за него отвечать, я буду вести переговоры с клиентом. Хоть и работа с Кармазиным, моим будущим зятем — это как тренировка на кошках, но для меня это прорыв и очень, очень ответственное задание.

Делюсь с Ильёй идеями. Накидываю план и на словах пытаюсь визуализировать свои задумки. Ольхов не бросает меня в пекло. Всегда помогает, немного уточняет, корректирует, подсказывает, но в то же время даёт мне все карты в руки. Остаётся рядом со мной, но не впереди.

Сказать, что я переживаю — этого мало. Дико волнуюсь, но собралась и полетела…

После обеда в кафе и разговоров о проекте Илья уходит в переговорку, а я тружусь за своим рабочим столом в кабинете. Вношу правки, которые мы обсудили.

Звонит Дашка.

— Наташ, привет! Хотела тебе напомнить, а то вы там в своей «Ольховщине» совсем погрязли и забыли о нуждах страждущих, почти «закрепощённых» девок.

— Чего? — мозг плохо переключается с работы на вот этот весь Дашкин юморец…

— Свадьба, говорю, у меня. Кто мне поможет платье подобрать, да и другие наряды для медового месяца?

— Уиии… Милая, я и забыла. Надо собраться.

— Я уже объявила общий сбор: сначала девочками, потом второй заход — уже с мамами и бабулей.

— Может, всех за один раз?

— Я не хочу с будущей свекровью выбирать себе кружевные труселя, на которые будет созерцать Матвеев…

— Слушай, вот ты как-то так это сказала… Даже я не хочу тебе уже эти трусы для Матвеева выбирать, — мы смеёмся. — Но я поняла. Тогда мы собираемся девочками на обновление гардероба, а старших — на следующий день, на примерку свадебного платья. Но предварительно всё же давай посмотрим несколько вариантов сами.

— Хорошо. Тогда спишемся вечером!

Кладу телефон на стол и несколько минут просто смотрю в окно. Свадьба… У Дашки всё понятно, шумно и по-настоящему. А у нас с Ильёй?

Пока Дашка планирует кружевное бельё для Матвеева, я учусь просто дышать в унисон с Ольховым. Его «штормы» из-за внезапного отцовства и козней Севи эхом отдаются во мне. Мы словно стоим на пороге чего-то огромного: то ли новой жизни, то ли сокрушительного обвала. Мне страшно… Топлю страх в юморе, но иногда не получается, и меня сносит в меланхолию.