Я встала, приняла ледяной душ, надела уродливую униформу, приготовила и подала завтрак так быстро, как только могла. Потом выскочила из дома — черт возьми, Уэстону точно не представится другого шанса напасть на меня в этих стенах сегодня.

Рабочая группа еще не прибыла, но я жду снаружи, притоптывая ногами по промерзшей траве, пытаясь разогнать кровь и прогнать дрожь. Я все еще не оправилась от вчерашнего, но загоняю все мысли об этом глубоко внутрь, в самый дальний угол сознания. Запри эту дверь. Выбрось ключ. С тобой такого больше не случится.

Я сразу замечаю отсутствие Кертиса, когда группа наконец появляется в сером утреннем свете.

На секунду мне интересно, почему, но затем становится все равно. Его отсутствие — благо для меня. Некому будет меня допекать. И, если повезет, он уже что-то натворил и теперь лежит избитый в одиночке.

Потом я замечаю взгляды остальных парней. Более пристальные, чем раньше. А раньше они смотрели довольно настойчиво, учитывая, что они заперты без доступа к женщинам.

Карл Парсонс — хуже всех. Он ухмыляется, как дурак. Ладно, Парсонс, мы с тобой однажды переспали. Это не значит, что я тебе чем-то обязана.

Может, они пялятся на мои волосы. Признаю, есть в них что-то от жертвы неудачной стрижки. Или, может, они надеются, что теперь, когда моего «партнера» нет, у них появится шанс познакомиться с девушкой поближе.

Но им не повезло. Возможно, из-за отсутствия Кертиса меня снова загоняют на кухню Уэстонов — на этот раз готовить обед, а потом и ужин под присмотром очаровательной матери Марси. Хотя я и не наедине с Уэстоном — пока что — это все равно кошмар. Она ожидает, что я разбираюсь в кулинарии, словно это знание передается по вагинальному осмосу, и злится, когда я не справляюсь. Отвари картофель, протуши мясо, мелко нарежь чертов лук.

Она не говорит «черт». Это все я.

День тянется долго, мрачно, уныло. Единственный лучик света, не считая отсутствия Уэстона, появляется ближе к вечеру, когда я убираю со стола после обеда.

Миссис Уэстон открывает заднюю дверь кухни и коротко приказывает вынести мусор. Я почти не обращаю внимания на ее пренебрежительный тон. Я смотрю на то, что за дверью.

Задний двор. Длинный, узкий сад тянется так далеко, как я могу видеть, и упирается в высокий забор. Забор, через который можно перелезть.

Интересно, что за ним. Интересно, как до него добраться.

Я совсем не думаю о Кертисе и о том, чтобы рассказать ему об этом.

###

МОЯ УДАЧА — если это можно так назвать — продлится только до вечера.

Я надеялась, что то, что сделал Уэстон на кухне вчера, было разовой выходкой, попыткой поставить меня на место, показать, кто здесь хозяин. Я надеялась, он не планирует повторения. Я ведь дочь его лучшего друга. Он знает меня с детства. Даже если я для него ничего не значу, разве он захочет причинить боль моему отцу?

И, конечно, мой отец не хотел бы, чтобы Уэстон причинил мне боль?

Еще несколько дней назад я бы ответила «да». Что даже если я не нравлюсь отцу — а это чувство чертовски взаимно — он бы не хотел, чтобы мне причиняли вред. Не такой вред.

Теперь? Я уже не так уверена. В конце концов, это же дорогой папочка отправил меня сюда. Это он приказал доставить меня на базу, а не домой, когда меня нашел Патруль. Какое ему дело до того, что его лучший друг набросится на меня?

Наверное, он думает, что это пойдет мне на пользу…

Я размышляю об этом весь день, за обедом, за ужином. Мы сидим за столом — я, Уэстон, миссис Уэстон и Марси, — и мой мир медленно, но верно рушится.

Я съеживаюсь в конце стола, стараясь как можно незаметнее отправлять в себя еду, а Уэстон наблюдает за мной с другого конца. Его взгляд тяжелый, липкий, как патока.

Марси и миссис Уэстон, кажется, ничего не замечают. Марси лепечет что-то о сухой коже, жирных волосах, неровных ногтях или какой-то другой ерунде, а ее мама воркует в ответ.

Когда я слышу слово «спа», я почти не обращаю внимания — очевидно, это не имеет ко мне никакого отношения.

Но я ошибаюсь.

— Ты ведь как-нибудь развлечешь себя, пока мы с Марси будем в спа? — говорит миссис Уэстон своему драгоценному мужу.

— Сегодня вечером? — переспрашивает Уэстон, и у меня в животе все сжимается в ледяной комок. — Да, думаю, справлюсь.

Оказывается, на базе есть оздоровительный клуб, который работает до десяти, чтобы солдаты и их семьи могли «расслабиться и восстановить силы» перед очередным тяжелым днем заточения подростков. И Марси с мамой собираются туда.

Сегодня вечером. Сейчас.

— Вообще-то, — говорит Уэстон, и его взгляд прилипает ко мне. — Думаю, Каре пора отчитаться о первых днях пребывания здесь. Кара? Загляни ко мне в кабинет, как только уберешь со стола.

Я хочу отказаться, но мое горло словно пережато. Воздух с трудом пробивается сквозь него, когда я хрипло выдавливаю «да». Во рту пересохло, будто набито ватой.

Воздух в комнате словно наэлектризован опасностью. Как миссис Уэстон может этого не чувствовать? Она что, не знает, какой у нее муж?

А может, знает. Может, этот поход в спа — способ убрать их с дороги. Но я не могу поверить, что даже она…

Я тяну время у раковины, как только могу. Но если я не приду, он сам найдет меня.

И вот я иду по коридору к его кабинету, как на эшафот.

Дверь приоткрыта, когда я подхожу. Уэстон подходит к ней. Закрывает. Тихий, но окончательный щелчок замка звучит как приговор.

Он кладет ключ в карман.

Я сглатываю. Пытаюсь собраться. Делаю пару глубоких вдохов, как перед выходом на ринг.

Подхожу к его массивному столу в центре комнаты, стараясь держаться с показным безразличием.

Он приближается. Садится на край стола прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

Стол освещен двумя лампами на кожаных подставках. Справа, чуть за кругом света, в пределах досягаемости, я замечаю что-то. Небольшой, изящный предмет.

Нож для вскрытия писем. С тонким, острым лезвием.

Он тоже в пределах моей досягаемости.

— Кара, — говорит Уэстон.

Он ухмыляется.

Но игры кончены. Его атака стремительна, без прелюдий, без попыток меня уболтать. Он просто бросается вперед.

Через мгновение он уже на мне, его руки сжимают меня, прижимают к себе. Толстые пальцы впиваются в мое лицо. Его влажные, мясистые губы находят мои, его язык, грубый и требовательный, пытается проникнуть в мой рот.

Я не думаю. Я просто реагирую.

Резко, со всей силой, я отшатываюсь, заставая его врасплох. Делаю бросок к столу. Моя рука нащупывает холодную металлическую ручку ножа для бумаг.

Все происходит как в замедленной съемке. Пальцы сжимаются вокруг рукояти. Я срываю его со стола.

Вижу движение — свое собственное? — с невероятной четкостью. Вижу, как свет лампы скользит по лезвию, когда я заношу руку.

Какой-то звук — может, это я? — гул в голове.

Я кричу.

Уэстон кричит — резко, неожиданно, больше от шока, чем от боли.

Нож для писем торчит у него в плече.

Ник

За последние два месяца я провел в одиночной камере так много времени, что, наверное, мог бы пробежать марафонскую дистанцию, просто расхаживая взад-вперед по этому крошечному пространству. Взад-вперед, взад-вперед. Все быстрее. Отжимания. Приседания. Отжимания от края унитаза. Ходьба, снова ходьба, снова отжимания, прыжки, бег на месте, пока не начинает тошнить.

Мне нужно быть в форме, чтобы выбраться отсюда.

Мне также нужно сохранять хладнокровие. Не могу поверить, что поддался в бараке. О чем я думал? Это же Фредди-Придурок. Он просто выводит меня из себя. Но все равно это было глупо. Чертовски глупо. Я не протяну здесь долго, если не научусь держать все под контролем. Не протяну, потому что либо нападу на полковника, либо сделаю что-то еще, после чего просто исчезну. Мне нужно убираться отсюда, пока это не случилось.

Я никогда не признаюсь в этом вслух, но одиночка меня никогда особо не пугала. Не считая, конечно, сопутствующих пинков от патрульных или самого полковника. Это время подумать. Побыть наедине с собой, вдали от постоянного шума, напряжения, необходимости следить за каждым своим шагом, каждым взглядом. Время накачать мышцы и мозг.