Вторая — граненый бокал из тяжелого уотерфордского хрусталя. Потому что, черт возьми, почему бы и нет? Выпей свой драгоценный солод со вкусом, папочка.

Третья — маленькая баночка синей краски для волос, которую я купила, чтобы подкрасить пряди, пока папочка не устроил истерику насчет того, что крашеные волосы — удел дешевок и шлюх. Позже, уже в убежище, я нанесу ее на кончики, запивая солодом из стопки за сто фунтов, на которой теперь остались синие отпечатки моих пальцев.

Я беру с собой еще кое-что. Нечто, лежащее на дне рюкзака, завернутое в запасную футболку.

Я всегда знала, где мой дорогой папочка прячет свой пистолет.

###

Оказавшись на улице, я несусь по нашей улице, сворачиваю в переулок и замедляю шаг, чтобы перевести дух. Мне нужно решить, куда бежать.

Убежище — мое убежище в заброшенной промзоне — очевидный выбор. Но это же и убежище Ника Кертиса.

Если его не поймали, он не настолько глуп, чтобы вернуться туда. Но он достаточно умен, чтобы понять, что я могу это сделать.

Мозг гудит, как рой разъяренных ос. Времени мало, нужно выбираться из нашей части города, уходить подальше от дорог.

Я поворачиваю на запад, в другую безлюдную часть военной зоны, оцепляющей наш регион после беспорядков пару лет назад. Я никогда не заходил так далеко, но Сандра и Дениз что-то знали об этих местах.

Они никогда не говорили, откуда им это известно, но знали. Именно там, по словам Сандры, должен был скрываться Ник Кертис.

«На западной стороне безопасно, — говорила Сандра. — Там можно спрятаться с другими беглецами, там проще украсть еду и развести костер, потому что ближе к окраинам города».

Сандра и Дениз сказали, что на западной стороне безопасно.

Они ошибались.

Ник

Я сохраняю лицо каменной маской, но внутри все переворачивается с ног на голову.

— Твой отец… полковник?

МакКейнн молчит. Ее молчание — ответ громче любых слов.

Гнев — чистая, белая ярость — накатывает на меня мгновенно, волной, смывающей все остальные мысли. Я указываю на себя. На синяк под глазом, на желтеющее пятно на скуле. На губу, на которую санитар полковника грубо наложил четыре шва, пока солдаты держали меня, и кровь текла по подбородку.

— Твой отец сделал это со мной! — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, чужим. — Он избивал меня, пока двое его прихвостней держали!

Она пожимает плечами. Небрежно, как будто речь идет о пустяке. Как будто мое избиение — это просто досадная мелочь в ее вселенной.

Я мог бы убить ее в ту же секунду. Руки сами сжимаются в кулаки.

Я отворачиваюсь от нее, делаю глубокий, дрожащий вдох, пытаясь за пару секунд взять себя в руки. Я хочу разбить Каре МакКейнн лицо — теперь больше, чем когда-либо, — но я не из тех, кто бьет девушек, особенно вдвое меньше себя. Пусть это звучит как дурацкое, заезженное рыцарство, но я не переступлю эту черту. Пока что.

Хотя было бы проще просто врезать ей головой в лицо. К черту все принципы.

Но я уже продумываю следующий шаг. Если полковник — ее отец, а она живет в доме Уэстона… У нее есть доступ. Доступ ко множеству вещей, которых нет у меня.

К чертовой куче вещей, которых у меня нет.

Во-первых, информация. Во-вторых… оружие. План. Возможности.

Я не буду ее трахать. Пока не получу то, что мне нужно.

А потом? Сезон охоты откроется.

На моем лице медленно расплывается ухмылка, холодная и расчетливая.

— Значит, — говорю я, поворачиваясь к ней, — ты действительно у меня в долгу. По самую макушку.

Я вижу на ее лице смену эмоций: ярость, отчаяние, и наконец — поражение. Она понимает, в каком положении оказалась.

Во второй раз с тех пор, как мы оказались в этой комнате, мой член предательски дергается, отзываясь на ее беспомощность, на мою власть.

— Чего ты хочешь, черт возьми, Кертис? — рявкает Кара, но в ее голосе уже нет прежней силы, только усталая злость. — Я же сказала, я не виновата, что тебя поймали. Я не знала, что Сандра и Дениз решат тебя искать!

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля.

Она отступает, как я и ожидал. Спиной упирается в стену.

Я следую за ней.

Я снова прижимаю ее к штукатурке, хватаю за запястья и сжимаю так сильно, что на ее бледной коже сразу проступают красные отпечатки моих пальцев.

— Я ухожу отсюда, — шепчу я ей прямо в ухо, чувствуя, как она вздрагивает от моего дыхания. — И ты мне поможешь. Или я позабочусь о том, чтобы Уэстон перевел тебя в основной корпус Йока к концу недели. Думаю, к Рождеству ты уже освоишься в общей камере.

Я могу это сделать. Сделаю. И она, черт возьми, это знает. Может, не знает, как именно, я и сам пока не знаю, но найду способ. Ее жизнь здесь, на этой базе, ее хрупкое перемирие с системой — теперь зависят от меня.

Она замирает, колеблется несколько долгих секунд. Что для нее хуже? Помогать большому, плохому Нику Кертису? Или отправиться в женскую тюрьму, где ее ждет настоящий ад, как раз к праздникам?

Она медленно, почти незаметно, кивает. Глаза опущены.

— Хорошо, — выдыхает она. — Но тогда ты оставишь меня в покое. Навсегда.

Я не удостаиваю последнюю фразу ответом. Обещания, данные под принуждением, ничего не стоят.

###

Патрульный придурок поднимается по лестнице через несколько минут, хмуро приказывая нам закругляться и идти на обед. Я держусь рядом с МакКейнн, пока мы выходим из дома и направляемся в соседний дом Уэстона, на его сияющую, пахнущую дорогими продуктами кухню.

Там я вижу женщину, которую раньше не встречал. И не хотел бы. С первого взгляда ясно — она типичная йоговская жена. Та, что цепляется за жемчуг и закатывает глаза на званых ужинах, рассуждая об «одичавшей молодежи». На ней, черт возьми, твидовый костюм — жакет и юбка в тон, — и даже мои неискушенные глаза видят, что это не с местного рынка. Тонна макияжа. Изумительно маленькие сережки. Прическа, будто ее залили лаком. И — ха! — изящное жемчужное ожерелье.

— Мам! Ты вернулась!

Дочь Уэстона, эта пустышка, вплывает в кухню, окутанная облаком сладких духов и самодовольства. Они с женщиной обнимаются и — серьезно, что за дерьмо? — целуются в воздухе. Мва, мва. Милая, дорогая.

Так это мать Марси. Жена Уэстона.

А это значит, что теперь МакКейнн будет под ее каблуком. Под каблуком еще одной Уэстон.

Я сажусь за стол и наблюдаю за женой Уэстона. Впитываю каждую деталь во время обеда. Мои нервы натянуты, чувства обострены. Я не знаю, как это связано с моим побегом, но что-то подсказывает — возвращение этой женщины что-то значит. Меняет расклад.

Я начинаю строить планы. Новые, более сложные.

###

МакКейнн возвращается после обеденного перерыва, проведенного где-то на территории, в состоянии шока. И… подстриженная.

Кто-то — наверняка жена Уэстона — срезала ее синие пряди. Срезала начисто, да еще и остальные волосы беспощадно укоротила, оставив нелепые, неровные прядки.

Без этих синих крыльев, обрамлявших лицо, МакКейнн выглядит суровой, обнаженной, уязвимой. И униженной. Это чувствуется в каждом ее движении.

Меня это забавляет.

— Милое личико, — говорю я, когда она входит в главную спальню. — Кто так улучшил твою внешность?

Она игнорирует меня, яростно размешивает краску, а затем поворачивается к стене, которую начала красить утром.

Она наклоняется за малярным валиком. Ее аппетитная, даже в этом уродливом комбинезоне, задница оказывается прямо передо мной. Она бы смотрелась куда лучше в обтягивающих кожаных штанах…

Я отгоняю эту мысль.

— Оставь это, — приказываю я.

И, черт возьми, она подчиняется. Покорно кладет валик обратно в лоток. Поворачивается ко мне, скрестив руки на груди, и смотрит на меня хмурым, ненавидящим взглядом.

— Я ухожу отсюда, — повторяю я, чтобы не оставалось сомнений.

— Ты уже говорил.

Я игнорирую ее.

— Расскажи мне все, что знаешь об этом месте. О базе. О Йоке. Обо всем.