Она выпрямилась, сидя на стуле. Но, в конце концов, должен же быть какой-то смысл, какая-то цель во всём этом! Мир не может быть случайностью. Все, что происходит, должно иметь причину, и, в конечно счёте, – цель. Если уж ты существуешь, тебя, должно быть, создал Бог, а раз уж он тебя создал существом сознательным, то и Он должен быть сознателен. Великое не происходит от менее великого. Он создал тебя, и Он убьёт тебя, преследуя Свою собственную цель. Но цель эта непостижима. Природа вещей такова, что тебе никогда её не узнать, а, возможно, если бы ты её всё-таки узнал, ты бы воспротивился. Может быть, твоя жизнь и смерть – одна единственная нота в вечном оркестре, играющем для Его развлечения. А что, если тебе не нравится мелодия? Она подумала о том ужасном лишённом сана священнике с Трафальгарской площади. Ей приснилось то, что он говорил, или он действительно говорит всё это? «Следовательно, с демонами и архидемонами, и со всей адской компанией». Но это, право, глупо. Ибо твоё «не нравится мелодия» – это тоже часть мелодии.

Она напрягала ум, стараясь решить проблему, понимая, в то же время, что у проблемы этой нет решения. Она ясно видела, что не существует возможных заменителей веры: ни языческое восприятие жизни, недостаточное само по себе, ни пантеистическая ободряющая ерунда, ни псевдорелигиозный «прогресс» с его сверкающими утопиями и муравейниками из стали и бетона. Всё или ничего. Либо жизнь на Земле как подготовка к чему-то более великому и продолжительному, либо полная бессмысленность, мрачная и ужасная.

Дороти очнулась. Котелок с клеем издавал шипящий звук. Она забыла налить воду в кастрюлю, и клей начал подгорать. Она взяла кастрюлю и торопливо направилась к раковине для посуды, чтобы её наполнить, затем принесла её обратно и снова поставила на керосинку. Просто-напросто я должна изготовить до ужина нагрудник кирасы! – подумала она. После Юлия Цезаря нужно подумать о Вильгельме Завоевателе. Ещё доспехи! А сейчас она должна пойти на кухню и напомнить Эллен сварить картошку для гарнира к говяжьему фаршу на ужин. И ещё ей нужно не забыть написать “memo list”, список дел на завтра. Она придала нужную форму двум половинкам нагрудника, вырезала прорези для рук и шеи и снова остановилась.

Так к чему она пришла? Она остановилась на том, что, если со смертью всё прекращается, тогда нет никакой надежды, ни в чём нет никакого смысла. Ну ладно. А что тогда?

Поход к раковине и наполнение кастрюли изменили течение её мыслей. По крайней мере на какой-то миг она решила, что, допустив преувеличение, позволила себе опуститься до жалости к себе. Из-за чего вся эта суета, в конце концов! Как будто в реальной жизни нет огромного количества людей в таком же положении, как она! Да по всему миру – их тысячи, миллионы! Люди, потерявшие веру, но потребности в вере не утратившие! «Половина пасторских дочерей в Англии», как сказал мистер Уорбуртон. Вероятно, он был прав. И не только пасторских дочерей. Люди самого разного рода: больные, одинокие, неудачники, люди, потерявшие ориентиры в жизни, люди, которым нужна была вера как поддержка, и которые её не обрели. Возможно, даже монахини в монастырях, которые намывают полы и поют «Аве Мария», скрывают своё неверие.

И какая это, в конце концов, трусость, – сожалеть о предрассудке, от которого ты избавился, и хотеть поверить во что-то, хотя ты до мозга костей понимаешь, что это ложь!

И всё же…!

Дороти отложила ножницы. Почти по привычке – как будто её возвращение домой не вернуло ей веры, но вернуло ей привычку внешнего благочестия – она опустилась на колени рядом со своим стулом. Она закрыла лицо руками и начала молиться.

– Господи, я верю! Помоги мне справиться с моим неверием. Господи, я верю. Я верю. Помоги мне справиться с моим неверием.

Бесполезно. Абсолютно бесполезно. Даже произнося слова, она понимала их бесполезность, и ей отчасти стало стыдно за свои действия. Она подняла голову. И в этот миг в ноздри её ударил теплый вредный запах, запах, за эти месяцы забытый, но всё же невыразимо привычный, – запах клея. Вода в кастрюле шумно бурлила. Дороти вскочила на ноги и схватилась за ручку кисти для клея. Клей размягчался – ещё пять минут и он будет жидким.

Дедушкины часы в кабинете её отца пробили шесть. Дороти вернулась к реальности. Она поняла, что потратила впустую двадцать минут и почувствовала такие угрызения совести, что все волновавшие её вопросы улетучились из головы. Что же такое я делала всё это время? – подумала она. И в этот момент ей действительно показалось, что она не знает, что делала. Она одёрнула себя. Давай же, Дороти! Пожалуйста, не расслабляйся! До ужина ты должна сделать этот нагрудник кирасы! Она села, взяла в рот кучу булавок и начала соединять две половинки нагрудника, прикалывая одну к другой, чтобы придать им форму до того, как клей будет готов.

Ответом на её молитву был запах клея. Сама она этого не знала. До её сознания не дошло, что решить её трудную задачу означало принять тот факт, что у задачи нет решения, что когда принимаешься за работу, которая тебя ждёт, её конечная цель отходит на второй план, что вера или отсутствие таковой это почти одно и то же, при условии, что то, что ты делаешь, основано на опыте, полезно и желанно. Эти мысли она пока ещё не могла сформулировать, она их только проживала. Возможно, гораздо позже она их сформулирует и в них найдёт утешение.

Осталась ещё минутка или две, пока клей будет готов к использованию. Дороти закончила прикалывать булавками части нагрудника и сразу же начала мысленно делать наброски огромного количества костюмов, которые ещё предстоит соорудить. После Вильгельма Завоевателя (а были ли кольчуги во времена Вильгельма Завоевателя?) шёл Робин Гуд, Линкольн Грин и лук со стрелами, Томас Беккет в его мантии и митре, воротник с рюшами королевы Елизаветы и треуголка для Дьюка Веллингтона. И в половине седьмого я должна пойти посмотреть, как там картошка, подумала Дороти. И ещё этот её “memolist”, нужно написать этот список дел на завтра. А завтра среда – нужно не забыть поставить будильник на половину шестого. Она взяла кусочек бумаги и начала писать список.

Она остановилась, задумавшись о новых пунктах. Миссис Дж. это миссис Джоветт, жена кузнеца. Она иногда приходила в церковь после того, как родились её дети, но только если её перед этим тактично уговорить. И я должна взять для миссис Фру болеутоляющее средство, подумала Дороти, а потом, возможно, она поговорит с Джорджем, чтобы он не ел печенье во время проповеди. Она добавила в список миссис Фру. А теперь, что завтра с обедом? С ланчем? Мы просто не можем не заплатить Каргиллу хоть немного! – подумала она. И завтра день чаепития в «Союзе матерей», а они закончили роман, который мисс Фут им читала. Теперь вопрос, что им ещё предложить? Кажется, у Джин Стреттон Портер, их любимицы, больше и книг нет. А что, если предложить Уорика Дипинга? Может, слишком высоколобый?[110] И я должна попросить Проггета достать нам рассады цветной капусты – мы её высадим, – подумала она в заключение.

Клей стал жидким. Дороти взяла два новых листа коричневой бумаги, разрезала их на узкие полоски и – довольно неловко, так как было очень сложно сделать нагрудник выпуклым, – наклеила их горизонтально, спереди и сзади. Постепенно, в её руках, нагрудник затвердел. Укрепив его дополнительно, она поставила его на основание, чтобы рассмотреть. Он и вправду был неплох! Ещё один слой бумаги, и он будет как настоящая броня. Наши живые картины непременно будут иметь успех! – подумала она. Какая жалость, что нам не у кого одолжить лошадь, чтобы наша Боудикка приехала на колеснице! Если бы у нас была по-настоящему хорошая колесница, с косами на колёсах, мы могли бы собрать пять фунтов. А что там с Хенгистом и Хорсом? Подвязка крест-накрест и шлемы с крыльями. Дороти разрезала на полоски ещё два листа коричневой бумаги и взяла нагрудник, чтобы оклеить его последним слоем.[111] Проблема веры или отсутствия веры окончательно вылетела у неё из головы. Начинало темнеть, но она, слишком занятая, чтобы зажечь лампу, продолжала увлеченно, благочестиво-сосредоточенно работать, приклеивая на своё место полоску за полоской, среди всепроникающего запаха клея.