– Давай-ка я изложу это тебе в виде сделки. Конечно, нет нужды говорить, что это нечто большее. Я не из тех, за кого стоит выходить замуж, как принято говорить, да я бы и не предложил тебе выходить за меня, если бы в тебе не было особенной для меня привлекательности. Но давай-ка я изложу тебе сначала деловую сторону вопроса. Тебе нужен дом и средства к существованию. Мне нужна жена, чтобы меня поддерживать. Меня тошнит от всех этих отвратительных женщин, с которыми я проводил время (прости, пожалуйста, что я о них здесь упоминаю), и я хочу остепениться. Конечно, поздновато, но лучше поздно, чем никогда. Кроме того, мне нужен человек, который бы позаботился о детях. Ну о моих внебрачных сорванцах, ты знаешь. Я не думаю, что ты находишь меня чрезвычайно привлекательным, – добавил он, задумчиво проведя рукой по лысой макушке, – но, с другой стороны, со мной очень легко. С аморальными людьми, как правило, легко поладить. И с твоей стороны, такой план имеет определённые преимущества. Зачем тебе проводить жизнь, разнося приходские журналы и втирая мазь Эллимана в ноги всяких старух? Ты будешь более счастлива с мужем, несмотря на его лысину и сомнительное прошлое. Для девушки твоего возраста ты жила тяжёлой, скучной жизнью, и твоё будущее не усыпано розами. Думала ли ты о том, какое будущее тебе предстоит, если ты не выйдешь замуж?
– Не знаю. В некотором роде… – ответила она.
Так как он не сделал попытку дотронуться до неё или каким-то образом приласкать, она ответила на его вопрос, не повторив резкого отказа. Он посмотрел в окно и продолжил задумчиво, голосом намного тише обычного, так что сначала, за грохотом колёс, его и расслышать было трудно. Но вскоре его голос поднялся, и в нём появились нотки такой серьёзности, каких она никогда раньше не слышала, и даже не представляла, что голос его может быть таким.
– Подумай, каким будет твоё будущее, – повторил он. – Такое, как и у любой женщины твоего сословия, у которой нет денег и нет мужа. Ну скажем, твой отец проживет ещё лет десять. К концу этого времени он всё спустит, до последней копейки. Желание тратить деньги не даст ему умереть до тех пор, пока они не кончатся, и, вероятно, не долее того. Всё это время он будет становиться все более старым, более занудным; жить с ним вместе будет всё труднее. Он будет тиранить тебя всё больше и больше, всё больше урезать тебя в деньгах, создавать тебе всё больше и больше проблем с соседями и торговцами. И ты будешь жить той рабской, беспокойной жизнью, которой жила, стараясь свести концы с концами, обучая девочек в «Наставнике девочек», читая романы в «Союзе матерей», начищая до блеска медь алтаря, выпрашивая деньги для фонда органистов, изготовляя ботфорты из коричневой бумаги для детских постановок, и закончишь в гнусных распрях и скандалах в этом церковном курятнике. Год за годом, зимой и летом, ты будешь ездить на велосипеде от одного вонючего дома к другому и раздавать пени из коробки со скудными сборами, и повторять молитвы, которым ты сама больше не веришь. Ты будешь высиживать на бесконечных церковных службах, от однообразия и бесполезности которых тебя в конце концов будет тошнить. С каждым годом твоя жизнь будет всё бесцветнее, всё более заполненной той тоскливой работой, которую обычно сбрасывают на одинокую женщину. И не забывай, что тебе не всегда будет двадцать восемь. И всё это время ты будешь угасать, увядать, пока одним утром ты не подойдешь к зеркалу и не поймёшь, что ты уже больше не девочка, а худая старая дева. И, конечно, ты будешь после этого бороться. Ты будешь поддерживать физическую форму и сохранишь девичьи манеры – но всё это слишком затянется. Знаешь такой тип броской, слишком броской старой девы, которая говорит так манерно: «потрясающе», «невероятно», «непревзойдённо», и гордится, что она в такой отличной спортивной форме, а окружающие при этом чувствуют себя не совсем в своей тарелке? А она так уверена в теннисе и так востребована в любительских театральных постановках, и она с таким рвением набрасывается на свою работу в «Наставнике девочек» и посещает прихожан, и она сердце и душа всех мероприятий в церкви, и так, год за годом, она всё думает, что она молоденькая девочка, и не понимает, что у неё за спиной все подсмеиваются над ней и считают её бедной разочарованной старой девой. Вот что с тобой станет, вот что с тобой должно стать, как бы ты это хорошо ни понимала и ни старалась избежать. У тебя нет иного будущего, если ты не выйдешь замуж. Женщины, которые не выходят замуж, увядают, они увядают как аспидистры на окнах подсобного помещения, и чертовски неприятно то, что они даже не знают, что увядают.
Дороти сидела тихо и слушала, поддавшись ужасающему очарованию. Она даже не заметила, что он встал и одной рукой взялся за дверь, чтобы поддержать равновесие в раскачивающемся поезде. Она была словно загипнотизирована, не столько его голосом, как видениями, которые вызвали в ней его слова. Он описал её жизнь, какой она и должна стать со всей неизбежностью, и описал её с такой ужасающей точностью, будто перевёз её на десять лет вперёд в грозное будущее, и она больше не чувствовала себя девушкой, полной молодости и энергии, но отчаявшейся, поизносившейся девственницей тридцати восьми лет. Продолжая говорить, он взял её руку, которая безвольно лежала на подлокотнике. Но даже это она едва заметила.
– Через десять лет, – продолжал он, – твой отец умрёт и оставит тебя без пенни, с одними долгами. Ты будешь почти сорокалетней, без денег, без профессии, без шанса выйти замуж. Просто неимущая пасторская дочь, каких в Англии десятки тысяч. И после этого, как ты думаешь, что с тобой будет? Ты должна будешь найти себе работу, работу такого рода, на которую берут пасторских дочек. Гувернантки, например, или компаньонки к какой-нибудь болезненной старой карге, которая будет занимать себя мыслью о том, как бы тебя унизить. Или ты вернёшься к преподаванию в школе; учительница английского в какой-нибудь ужасной школе для девочек, семьдесят пять фунтов в год и содержание, и каждый август две недели в пансионате на морском побережье. И всё это в процессе увядания, высыхания, становясь всё угрюмее, всё более угловатой и одинокой. И поэтому…
Произнося «поэтому», он потянул Дороти к себе и поставил её на ноги. Она не оказала сопротивления. Его голос околдовал её. Сознание её столь сильно было поглощено перспективой угрожающего ей будущего, пустоту которого она способна была оценить гораздо лучше, чем он, что её охватило такое отчаяние, что, если б она заговорила, то сказала бы: «Да, я выйду за вас замуж». Он очень нежно обхватил её одной рукой и немного притянул к себе. Но даже сейчас она не попыталась этому воспротивиться. Глаза её, как загипнотизированные, уставились в его глаза. Обнимая её одной рукой, он словно защищал её, укрывал, оттаскивал от края серой, убийственной бедности, возвращая в мир приятных, желанных вещей, к безопасности и лёгкости, к красивым домам и хорошей одежде, к книгам, друзьям и цветам, к летним дням и дальним странам. И так, с минуту, толстый, развратный холостяк и по-девичьи худенькая, хрупкая девушка стояли лицом к лицу, глаза в глаза. Тела их соприкасались, и поезд раскачивал их в такт своему движению, а облака, телеграфные столбы, живые изгороди в затуманенных почках, зелёные поля с молодой пшеницей пролетали мимо незамеченными.
Мистер Уорбуртон сжал объятия крепче и притянул Дороти к себе. И от этого чары рухнули. Видение, сделавшее её беспомощной, – картина бедности и бегства от бедности – внезапно исчезла, и осталось только шокирующее осознание того, что с ней сейчас происходит. Она в объятиях мужчины – толстого, пожилого! Её захлестнула волна отвращения и смертельного страха, и, казалось, всё внутри у неё сжалось и заледенело. Толстое мужское тело толкало её назад, вниз; его большое, розовое лицо, гладкое, но, в её глазах, старое, – надвигалось прямо на её лицо. Резкий мужской запах ударил ей в ноздри. Она отпрянула. Волосатые бёдра сатиров! Она начала яростно сопротивляться, хотя он, на самом-то деле, почти не прилагал усилий, чтобы её удержать. Ещё минута и она вырвалась, и, бледная и дрожащая, упала на сиденье. Она смотрела на него глазами, которые от страха и отвращения на минуту стали глазами другого, незнакомого человека.
