Марта обернулась.

Иэн стоял у двери.

Не опираясь на косяк. Не цепляясь за чужие руки. Стоял сам, с тростью в правой руке, в тёмной тунике до колен и узких штанах, заправленных в сапоги. Ходил он всё ещё не так легко, как прежде, это было видно. Правая нога иногда давала о себе знать, особенно к вечеру или в сырую погоду, и в ступени появлялась лишняя осторожность. Но той беспомощной слабости, которую она увидела в первые дни, больше не было.

Он похудел не до болезненности, а до сухой мужской крепости. Щетина подчёркивала скулы. Волосы, подстриженные короче, лежали упрямыми тёмными прядями. Лицо стало жёстче, яснее. И глаза у него теперь были глазами человека, который не только выжил, но и снова решил, что дом, земля и все на ней — его ответственность.

Марта отошла от окна.

— Я уже ела.

— Лжёшь, — спокойно сказал он.

— Немного.

— То есть лжёшь красиво.

Он подошёл ближе, остановился прямо перед ней и коснулся пальцами тыльной стороны её руки. Кожа у него была тёплая. Движение — привычное. Не осторожное, не просящее, а своё.

— Агнес велела передать, — сказал он, — что если ты ещё раз уйдёшь из кухни, не съев хотя бы миску бульона, она сама принесёт тебе его в постель.

Марта фыркнула.

— Вот что власть с людьми делает. Ещё месяц назад она бы скормила меня старой кашей и перекрестилась.

— Теперь она тебя боится.

— Нет. Теперь она меня уважает. Боится она только за свою подливу, если я увижу, что она опять сожгла лук.

Иэн тихо рассмеялся. Этот смех, когда-то редкий и ржавый, теперь звучал легче. В нём всё ещё жила хрипловатая мужская шероховатость, но не было той тени смерти, которую Марта ненавидела вспоминать.

Он опустил взгляд на её живот.

— Тошнит с утра?

— Уже меньше.

— Но есть хочется странного?

— Да, — призналась она. — Вчера хотелось кислого яблока, копчёной рыбы и, не спрашивай почему, свежего творога с мёдом и перцем.

Иэн поднял бровь.

— С перцем?

— Сама знаю, что звучит как преступление.

— Нет, — сказал он. — Звучит как ты.

Она закатила глаза, но улыбка осталась.

Беременность подтвердилась десять дней назад. Не громким объявлением, не обмороком в саду и не торжественным хором служанок, а тихо, почти буднично. Марта сама всё поняла раньше, чем сказала ему, а потом, поздно вечером, сидя у стола с разложенными списками соли и зерна, просто подняла голову и произнесла:

«Похоже, у нас будет ребёнок».

Иэн тогда молчал так долго, что она уже собиралась его ударить чем-нибудь по голове, чтобы пришёл в себя. А потом он сел перед ней на корточки — с трудом, с напряжением, но сам — прижал лоб к её коленям и впервые за всё время дал себе роскошь не быть лэрдом, мужчиной, хозяином, сыном рода и раненым бойцом.

Просто человеком, которого захлестнуло счастье.

С тех пор всё стало ещё сложнее и ещё проще одновременно.

— Ты собирался во двор? — спросила она.

— Да.

— Тогда я с тобой.

— Нет.

Марта прищурилась.

— И не мечтай командовать.

— Это ты не мечтай, — спокойно ответил он. — Ты идёшь вниз. Садишься. Ешь. Потом смотришь на счета Самиру и Фионе. Потом — в деревню, но только с повозкой, не пешком. И не спорь. У тебя сегодня лицо бледнее, чем мне нравится.

Она медленно сложила руки на груди.

— Ты вдруг решил, что теперь моя очередь быть неудобной пациенткой?

— Нет. Я решил, что теперь моя очередь не давать тебе сдохнуть от упрямства.

Марта открыла рот, чтобы ответить что-то едкое, но поймала себя на том, что ей… приятно. Невыносимо, раздражающе, по-взрослому приятно.

— Хорошо, — сказала она. — Но только потому, что мне лень спорить натощак.

— Лжёшь. Тебе нравится.

— Уходи во двор, пока я не передумала.

Он наклонился, коротко поцеловал её в висок и вышел, оставив после себя запах чистой шерсти, мужской кожи и ветра.

Марта смотрела на закрытую дверь ещё секунду, потом всё-таки выдохнула и пошла вниз.

Кухня была тёплой, шумной и полной жизни.

Агнес орала на мальчишку, который чуть не уронил котелок. Мэри раскладывала на длинном столе полоски мяса, натёртые солью и смесью специй, которые принёс Самир. На отдельной доске лежали уже подсохшие тёмные пласты бастурмы, и именно от них шёл запах, которого здесь раньше не знали: густой, мясной, тёплый, с перцем, чесноком и чем-то терпким, от чего у Марты сразу собралась слюна.

Самир стоял у открытого окна, где тянуло сквозняком, и проверял одну из подвешенных связок. На нём сегодня была длинная светлая рубаха из тонкой ткани и тёмный пояс, на который он машинально цеплял маленький нож. Двигался он спокойно, без лишней суеты, и это уже перестало раздражать местных. Наоборот — притягивало.

— Миледи, — сказала Агнес, заметив Марту. — Только не говорите, что опять ничего не ели.

— Я уже здесь, — ответила Марта.

— Это не ответ. Садитесь.

Она ткнула ложкой в сторону лавки, где уже стояли миска бульона, кусок свежего хлеба, мягкий сыр и яблоко.

— Вон. И не двигайтесь, пока не съедите.

— Ты слишком быстро освоилась.

— Кто-то же должен за вами следить, — буркнула Агнес и тут же, не удержавшись, добавила уже тише: — А то милорд мне голову снимет.

Марта села.

Бульон был крепкий, правильный, с ароматом курицы, лука и чуть заметной зелени. Хлеб — тёплый. Сыр — свежий, с мягкой кислинкой. И яблоко — как назло, именно то, чего ей сейчас хотелось.

Она откусила и закрыла глаза на секунду.

— Вот за что я готова терпеть историю, — пробормотала она.

Самир, который всё слышал, чуть усмехнулся.

— История вас обидела?

— История меня сюда швырнула головой вниз, — ответила Марта. — Но кухня частично искупает вину.