Через пару секунд дверь дёрнулась. На пороге стояла Дженнет. Глаза красные, нос тоже. Волосы растрепались, лента исчезла. На ней уже не было красивого тёмного платья — только нижняя рубаха и наспех наброшенная тёплая шерстяная юбка. Вид у неё был такой, будто она и правда ревела. Но Марта прекрасно видела: слёзы тут только половина. Остальное — ярость, унижение и паника.

— Чего вам? — прошипела она.

— Того, чтобы ты сейчас не сделала последнюю глупость в этом доме.

— Вы уже всё у меня отняли.

— Нет, — спокойно сказала Марта. — Ты сама всё потеряла. Я только стояла рядом, когда это стало очевидно.

Дженнет вскинула подбородок.

— Он меня любил.

Марта посмотрела на неё почти с жалостью.

— Нет. Он тобой пользовался, пока ему было всё равно, жить или нет. Это не любовь. Это очень удобная форма одиночества.

Дженнет побелела.

Удар попал.

— Вы… вы думаете, что теперь победили? — голос у неё сорвался. — Потому что вы чужая! Вас сюда купили! Вас сюда привезли как корову для приплода!

Марта кивнула.

— Да. И именно поэтому я не собираюсь быть дурой. В отличие от тебя.

Фиона за спиной Марты тихо выдохнула.

— Ты сейчас сделаешь одно из двух, — продолжила Марта. — Либо соберёшь вещи и уйдёшь достойно. Либо попробуешь влезть в его комнату, устроить сцену, упасть ему в ноги или, не дай бог, в кровать. И тогда тебя не просто выгонят. Тебя вышвырнут так, что потом полдеревни будет пересказывать. Выбирай.

На лице Дженнет мелькнула та самая жуткая смесь стыда и злости, от которой люди идут на самые дурные поступки.

— Он всё равно вас не удержит, — сказала она тихо. — Вы думаете, раз он вас поцеловал, вы уже хозяйка всего? Мужики всё равно всегда возвращаются к тем, кого знают.

Вот тут Марта улыбнулась.

Медленно.

Очень нехорошо.

— Ошибаешься, девочка, — сказала она так же тихо. — Умные мужчины возвращаются не туда, где их гладили по больному самолюбию. А туда, где их вытаскивали из могилы и потом заставили снова встать. Это совсем другой уровень привязанности.

Дженнет уставилась на неё так, будто хотела ударить.

Марта выдержала взгляд.

— И ещё. Если ты попытаешься устроить мне подлость, я не буду жаловаться. Я просто загоню тебя туда, где тебе придётся самой руками чистить горшки и таскать воду, пока ты не проклянёшь день своего рождения. Ты меня поняла?

Молчание.

Потом — очень тихое:

— Поняла.

— Хорошо. Тогда собирайся.

Она развернулась и пошла прочь.

Уже у лестницы Фиона не выдержала:

— Миледи… а если она всё равно…

— Тогда ей будет хуже, — устало ответила Марта. — Но я надеюсь, что она всё-таки не настолько глупа.

— А если настолько?

Марта посмотрела на девочку.

—

— Тогда будет учиться на собственных ошибках, — спокойно сказала Марта. — Но лучше бы ей поумнеть раньше.

Они спустились вниз.

Замок к вечеру изменился ещё сильнее, чем днём. Не стал уютным — до этого было далеко, — но в нём появилась жизнь, которую уже нельзя было спутать с вялым существованием. В коридорах двигались люди, не прячась, а по делу. В кухне снова гремели котлы, но не с той ленивой тяжестью, а с ритмом. Из прачечной тянуло паром и щёлоком, но уже не затхлостью. Даже в воздухе чувствовалось — дом начал работать.

Марта остановилась на середине двора.

Сумерки опускались быстро. Камень стен темнел, факелы вспыхивали один за другим, тени вытягивались, делая людей выше и резче. У колодца ещё стояли две женщины — смеялись, но вполголоса, оглядываясь. В конюшне кто-то громко ругался на лошадь. Из кухни шёл запах мяса и поджаренного лука.

— Вот так и должно пахнуть, — тихо сказала Марта.

— Чем? — не поняла Фиона.

— Домом, где живут, а не дожидаются.

Фиона кивнула.

Она уже не задавала лишних вопросов. Слушала, запоминала, и в этом была её сила.

— Пойдём, — сказала Марта. — Нам ещё не хватало, чтобы сегодня всё развалилось обратно.

Они не успели сделать и нескольких шагов, как из бокового прохода выскочила Мэри.

Щёки красные, глаза горят, руки в муке.

— Миледи! — зашептала она, сбив дыхание. — Там… там этот… торговец!

Марта остановилась.

— Какой ещё торговец?

— Тот самый! С базара! С тюками! Его… его опять выгнали. Он у ворот стоит, и… и его не пускают.

Фиона ахнула.

— Уже?

Марта медленно выпрямилась.

Вот оно.

— Кто не пускает?

— Конюхи… и этот… Роб с ними… говорят, от него воняет, и что он заразу принесёт.

Марта уже шла.

— Отлично, — сказала она сквозь зубы. — Просто прекрасно. Дайте людям что-то новое — они сначала попытаются это пнуть.

Ворота были открыты наполовину.

Снаружи — темнота, сырость, ветер.

И силуэт.

Человек стоял, прижимая к себе свёрнутый тюк. Худой, но не слабый. В длинной тёмной одежде, непривычного кроя — ткань плотная, с вытертыми, но аккуратными краями. Поверх — накидка, чуть ярче, чем принято здесь, с узором, выцветшим, но всё ещё заметным. Лицо — смуглое, с резкими чертами, чёрная борода аккуратнее, чем у местных мужчин, глаза — настороженные, внимательные.

И запах.

Да.

Не гниль.

Специи.

Сильные.

Непривычные.

Чужие.

— Я сказал — нельзя, — глухо буркнул Роб, стоя у ворот. — У нас и так тут порядок еле держится.

— Порядок? — спокойно переспросила Марта, выходя вперёд.