— Угу.

Она выпрямилась, глядя на пасеку так, как врач смотрит на тяжёлого, но живого пациента.

Не сейчас.

Не завтра.

Но будет.

Когда они вернулись в замок, на верхней галерее их уже ждала леди Морвен.

Она стояла у окна, почти неотличимая от тёмного камня в своём строгом платье. За её спиной серел свет, а на лице лежала та самая неподвижность, под которой прячется не холод, а мысль.

— Вы обошли владения быстро, — сказала она.

— Я не гуляла. Смотрела.

— И что увидели?

Марта остановилась напротив. Ветер тянул по коридору сыростью, где-то внизу глухо хлопнула дверь.

— Что у вас не бедное владение, миледи. У вас больное владение.

Бровь Морвен дрогнула. Совсем чуть-чуть.

— Смелое слово.

— Зато точное. Бедность — это когда нечего. А здесь есть. Земля. Рыба. скот. сад. пчёлы были. Люди ещё не сломаны. Но всё держалось на привычке и страхе. Так долго не живут.

Морвен молчала.

Марта продолжила:

— У вас хорошая кухня, если её вымыть и переставить головы у людей на место. Запасы средние, но вполне годные, если не давать им гнить. Деревня худая, но живая. Конюшня не брошена, только без хозяина. Сад можно поднять. Пасеку — восстановить. Но сначала ваш сын.

— Вы говорите так, будто уже решили остаться здесь навсегда, — тихо произнесла Морвен.

Марта посмотрела на неё прямо.

— Я говорю так, как говорит человек, которого не устраивает умереть в чужом доме молча.

На лице свекрови ничего не дрогнуло. Но взгляд стал острее.

— Вы считаете, что я желаю вам смерти?

— Я считаю, что вы готовы были смириться с ней, если бы так было выгоднее роду.

Пауза между ними натянулась, как мокрая верёвка на ветру.

— А вы не глупы, — сказала Морвен наконец.

— И это, похоже, уже создаёт всем лишние трудности.

Угол её рта чуть шевельнулся. Не улыбка. Но почти.

— Мойра сказала, вы устроили разорение на кухне.

— Мойра называет разорением всё, что нельзя спрятать за ключами и привычкой.

— Она верно служила дому много лет.

— Она верно служила самой себе много лет.

Свекровь медленно повернула голову к окну. За мутным стеклом серел двор.

— А если я скажу, что вы слишком торопитесь?

— Тогда я скажу, что ваш сын слишком долго умирал. И месяц у нас не резиновый.

Морвен снова посмотрела на неё.

— Вы не похожи на ту девушку, которую описывал её брат.

— Молитвенник всё ещё при мне, миледи, — сухо сказала Марта. — Просто я читаю по нему не те главы, которых все ждут.

На этот раз Морвен всё-таки усмехнулась. Почти незаметно, будто не разрешала себе это движение мышц.

— Идите, — сказала она. — Сегодня я посмотрю. Завтра — начну судить.

— Справедливо.

— И ещё, Марта.

Это было впервые, когда она назвала её просто по имени.

Марта остановилась.

— Дженнет зла. Мойра — ещё злее. Не поворачивайтесь к ним спиной раньше времени.

— Я и к вам, миледи, пока не слишком-то поворачиваюсь.

— Умно, — ответила Морвен. — Очень умно.

Вечером, когда день уже серел к сумеркам, Марта снова была у Иэна. За день она устала так, что ноги подкашивались, плечи ныло, а в голове звенело от запахов, разговоров и чужих взглядов. Но это была хорошая усталость. Не беспомощная. Рабочая.

У него в комнате стало теплее. Фиона сумела вытребовать больше дров. Постель проветрили. На столике стояли чистая вода и маленькая лампа. В углу лежала аккуратно сложенная свежая рубаха. И главное — воздух больше не пах умиранием. Он пах домом, который только-только начали отвоёвывать у грязи.

Иэн сидел, опираясь на подушки, и в руках у него была чашка. Пустая. Значит, пил.

— Ну? — спросил он, едва Марта вошла. — Вас уже попытались отравить, задушить или выдать замуж за конюха?

— День ещё не закончен, — ответила она, снимая плащ. — Но в целом всё прошло даже скучно. Всего лишь Мойра бесновалась, Дженнет пыталась жалить, Морвен наблюдала, а я обошла полвладения и поняла, что нам нужен не месяц, а три жизни.

— Что ж, — сказал он, и в глазах мелькнуло что-то тёмное, насмешливое, — я готов предоставить одну. Свою. Если вы с ней не управитесь, увы.

Она фыркнула.

— Как щедро. Ногу покажите.

Он подчинился без спора. Это тоже было новой роскошью.

Она работала молча, а он смотрел. И в какой-то момент Марта почувствовала его взгляд не как внимание пациента, а как внимание мужчины. Не похоть ещё. Не притяжение. Но уже не бесполая благодарность. Он видел, как она двигается, как тянется за тканью, как сжимает губы, когда злится на воспалённое место, как убирает выбившуюся прядь волос запястьем, не пачкая пальцев. И она это знала.

— Что? — спросила она, не поднимая головы.

— Ничего, — сказал он. — Просто вы действительно странная жена.

— А вы действительно странный муж. Другие после свадьбы просят поцелуй. Вы — чтобы я понюхала их ногу.

На этот раз он рассмеялся в голос. Недолго, шершаво, с болью, но живо.

— Осторожнее, — тут же сказала Марта. — Швы ваши мне, конечно, не разойдутся, но спину я вам обратно на место смехом не поставлю.

— Вы невозможны.

— Наоборот. Я как раз очень даже возможна. В этом и проблема для всех окружающих.

Когда она закончила, он задержал её руку на секунду дольше, чем было нужно. Не сжал. Не потянул. Просто накрыл пальцами.

Ладонь у него была тёплая. Шире её, грубее, с мозолями, которые так и не ушли до конца даже после месяцев болезни.

Марта подняла глаза.

Он смотрел спокойно. Внимательно. И усталость на его лице в этот миг не прятала, а подчёркивала главное: этот мужчина уже возвращался. Медленно. Больно. С яростью. Но возвращался.