— Вы словно бы завидуете ему.
— Это действительно так. В одном отношении он и вправду вызывает у меня зависть.
Более Эмма ничего не сумела вымолвить. Казалось, еще полфразы, и они заговорят о чувствах мистера Найтли к Харриет, но ей вдруг захотелось непременно обойти этот предмет. Лучше она спросит о чем-нибудь совершенно другом, — например, о племянниках, — но не успела она перевести дыхание, чтобы задать вопрос, как мистер Найтли сказал, заставив ее вздрогнуть от неожиданности:
— Вы не хотите знать, чему именно я завидую? Вижу, вы вознамерились не выказывать любопытства. Это мудрое решение, но я быть мудрым не могу. Эмма, я должен признаться вам в том, о чем вы меня не спрашивали, хоть в следующую секунду, вероятно, пожалею об этом.
— О, тогда не говорите, не надо! — пылко воскликнула Эмма. — Подумайте, не спешите выдавать свои чувства!
— Благодарю вас, — произнес он с горечью и более не прибавил ни слова.
Мысль, что она причинила ему боль, была для Эммы нестерпима. Он хотел довериться ей, а вероятно, и попросить совета. Нет, она выслушает его, чего бы ей это ни стоило. Она поможет ему принять решение или примириться с уже принятым, заслуженно похвалит Харриет, а ему напомнит о том, что он человек независимый. Так он сумеет победить сомнения, которые для мужчины его склада хуже любого исхода дела.
Тем временем они приблизились к дому, и мистер Найтли спросил:
— Полагаю, вы уже завершили прогулку?
Уныние, прозвучавшее в его голосе, помогло ей укрепиться в задуманном.
— Я хотела бы пройтись еще, ведь мистер Перри пока не ушел. — Сделав несколько шагов, она сказала: — Я неучтиво прервала вас, мистер Найтли, и, боюсь, причинила вам боль. Но ежели вы хотите открыться мне как другу или спросить моего мнения о любом занимающем вас предмете, то вы, конечно же, можете располагать мною. Я выслушаю все и честно скажу, что думаю. Как друг.
— Как друг… — повторил мистер Найтли. — Эмма, это, я полагаю, не совсем то слово… Нет, я не имею желания… Хотя постойте. К чему мне колебаться? Я и так уж сказал слишком много, и таиться смысла нет. Я принимаю ваше предложение, и, как это мне ни странно, обращаюсь к вам как к другу. Так скажите же мне: могу ли я надеяться на успех?
Он так пристально посмотрел Эмме в глаза, словно хотел прочесть в них ответ на свой недосказанный вопрос, что она не выдержала взгляда.
— Дорогая моя, милая Эмма… Вы всегда будете мне дороги и милы, чем бы ни окончился нынешний наш разговор. Итак, дорогая, горячо мною любимая Эмма, ответьте — скажите «нет», если не можете сказать «да».
Она не могла сказать ничего.
— Вы молчите! — воскликнул он с большим жаром. — Не говорите ни слова! Что ж, покамест я готов довольствоваться и этим.
От чрезвычайного волнения Эмма едва стояла на ногах. Из всех чувств, владевших ею теперь, самым сильным был, пожалуй, страх пробуждения от прекраснейшего сна.
— Эмма, я не мастер произносить речи, — снова заговорил мистер Найтли. В словах его звучала нежность столь искренняя и столь явная, что Эмма почти уверилась в своем счастье. — Будь моя любовь к вам меньше, я, вероятно, сумел бы сказать больше. Но вы меня знаете: я всегда говорил вам только правду, бранил вас, читал вам мораль, — а вы терпели все это, как не стерпела бы ни одна другая женщина в целой Англии. Так выслушайте же и то, дорогая моя Эмма, что я хочу сказать вам теперь. Быть может, тон и манера не подобают случаю: Господь свидетель, я скверно объясняюсь в любви, — но вы меня поймете. Да, вы поймете мои чувства и разделите их, если сможете. Сейчас я прошу лишь об одном: позвольте услышать ваш голос.
Пока мистер Найтли говорил, в уме Эммы разворачивалась кипучая деятельность. Не упустив ни единого словечка, она с чудесной быстротой охватила мыслью всю полноту истинного положения вещей: надежды Харриет оказались не чем иным, как ошибкой, иллюзией, столь же безосновательной, как и ее собственные заблуждения. Харриет ничто, она — все. До сей минуты она объяснялась с мистером Найтли, имея в виду мисс Смит, а он думал, что она говорит от себя, и принимал ее испуг, ее сомнения, ее попытки остановить его как свидетельство безответности своих чувств к ней. В считаные секунды успела Эмма не только понять все это и увидеть сияние собственного скорого счастья, но и обрадоваться, что тайна Харриет так и осталась тайной. Хранить молчание и впредь — вот и все, что могла Эмма сделать для своей бедной подруги. Просить мистера Найтли предпочесть мисс Смит как более достойную или просто отказать ему без объяснения причины, ибо жениться на них обеих он не мог, — нет, Эмма не готова к такому героическому поступку даже во имя дружбы. Она сострадала Харриет и испытывала раскаяние, однако ее душевная щедрость не выходила из пределы благоразумия. Она ввела подругу в заблуждение и вечно будет себя за это корить, но правда оставалась правдой: Эмма никогда яснее не сознавала, что союз с мисс Смит недопустим для мистера Найтли, что, женившись на Харриет, совсем ему не ровне, он себя принизит. Путь для Эммы был свободен, хотя и не вполне гладок. Когда ее просили дать ответ, она ответила. Что? То, что следовало. Как поступила бы на ее месте всякая леди, она сказала довольно, чтобы джентльмен не оставлял надежды и продолжал говорить сам. Несколькими минутами ранее, призвав мистера Найтли молчать, Эмма повергла его в совершенное отчаяние, и теперешняя ее благосклонность казалась ему, вероятно, несколько внезапной. Сперва не пожелав его выслушать, потом вдруг предложила еще прогуляться и возобновила тот разговор, который сама же и прервала. Она ощущала, что поведение ее странно своей непоследовательностью, но мистер Найтли проявил сдержанность и не потребовал объяснений.
Разоблачение человеческого сердца редко, очень редко обнажает ничем не замутненную истину: почти всегда она бывает частично сокрыта или не совсем верно понята, — однако то недоразумение, которое едва не возникло между Эммой и мистером Найтли, касалось лишь поступков, а не чувств. Он не мог ошибиться, ибо невозможно было переоценить ее сердечную склонность к нему, ее готовность принять и разделить его любовь.
Еще недавно, однако, мистер Найтли даже не догадывался, что любит небезответно, и, сопровождая Эмму в кустарниковую аллею, не помышлял о признании. Его беспокоило другое: как она приняла известие о помолвке Фрэнка Черчилла, — и никаких других намерений, кроме как утешить, помочь советом, не имелось. Все прочее было делом нескольких минут, мгновенным следствием того, что он услышал: она не любила Фрэнка Черчилла, сердце ее оставалось свободным, а значит, он мог надеяться! Покамест, однако, он вовсе не просил взаимности. Движимый нетерпением, которое мгновенно возобладало в нем над рассудком, он просил лишь о том, чтобы она не запрещала ему делать попытки к пробуждению в ней ответного чувства. Но внезапно перед ним открылась еще более радужная перспектива: чувство уже пробудилось! Если каких-нибудь полчаса назад им владело отчаяние, то теперь ему улыбнулось нечто такое, чего не назовешь иначе как совершенным счастьем.
Подобная перемена произошла и с Эммой. За эти полчаса и он, и она обрели бесценную уверенность в том, что любимы. Позади остались неведение, недоверие и ревность. Найтли ревновал давно: с первого приезда Фрэнка Черчилла в Хартфилд или даже раньше — с тех пор, как об этом приезде было впервые сообщено. Тогда же он стал осознавать и свою любовь к Эмме, обнаруженную чувством соперничества. Именно ревность к Фрэнку Черчиллу вынудила его отправиться в Лондон. В день прогулки на Бокс-Хилл он решил уехать, чтобы не видеть, как Эмма принимает и поощряет ухаживания своего обожателя; уехать, чтобы научиться безразличию. Но в доме брата Найтли увидел такую безмятежную картину семейного счастья, а в хозяйке дома столь явно угадывались милые его сердцу черты, что стало ясно: цель путешествия была выбрана неверно. Пребывание на Брансуик-сквер ничего не изменило, все же Найтли упорно не желал возвращался, пока не получил с утренней почтой известия о помолвке Джейн Фэрфакс. К радости, которую позволил себе ощутить (ведь он всегда знал, что Фрэнк Черчилл не пара мисс Вудхаус), примешивалось такое нежное сочувствие Эмме, такое острое беспокойство о ней, что, не в силах медлить, он поскакал домой прямо под дождем, а сразу же после обеда пришел пешком в Хартфилд, чтобы увидеть, как перенесло эту новость самое милое из всех живых существ, безупречное при всех своих недостатках.
