Тем временем вся компания приблизилась к дому. Мистер Найтли успел бросить взгляд на племянницу мисс Бейтс прежде ее самой. Сперва увидев на лице Фрэнка Черчилла замешательство, которое тот пытался скрыть под маской усмешки, он невольно перевел взор на Джейн. Она возилась со своею шалью и действительно немного отстала. Мистер Уэстон вошел, меж тем как два других джентльмена задержались, чтобы пропустить мисс Фэрфакс вперед себя. В эту секунду мистер Найтли подметил, что Фрэнк Черчилл нарочно хочет поймать взгляд Джейн. Молодой человек пристально посмотрел на нее, но как будто напрасно: она прошла, не глядя ни на одного джентльмена, ни на другого.
Продолжать расспросы о сне казалось более неуместно, и мистер Найтли, принужденный довольствоваться тем, что уже услышал, сел вместе со всеми за большой круглый стол. Одна только Эмма могла уговорить мистера Вудхауса поставить этот предмет, изготовленный по новейшей моде, на место маленького пембрука[18], за которым он на протяжении сорока лет дважды в день вкушал пищу, не смущаясь теснотой. После приятного чаепития никто, казалось, не спешил уходить.
— Мисс Вудхаус, — спросил Фрэнк Черчилл, взглянув на стоявший позади него столик, до которого можно было дотянуться рукой, — ваши племянники забрали свою азбуку? Коробочку с буквами? Помнится, прежде она стояла здесь. Вечер выдался хмурый, более похожий на зимний, нежели на летний. Помнится, как-то утром мы славно провели время, составляя загадки с этими буквами. Сейчас я тоже мог бы загадать вам загадку.
Эмма с готовностью достала шкатулку и высыпала азбуку на стол. Более всех игра занимала их двоих — ее и Фрэнка. Они быстро слагали слова друг для друга и для всякого, кто тоже выказывал к тому охоту. Тихость этой забавы пришлась очень по вкусу хозяину дома, не любившему более шумных увеселений, какие порой предлагал мистер Уэстон. Теперь пожилой джентльмен спокойно сидел, с наслаждением жалея «бедных маленьких мальчиков», которые уже покинули Хартфилд, а если ему под руку случайно попадалась карточка с буквой, восхищался тем, как красиво Эмма ее вывела.
Фрэнк Черчилл загадал слово для мисс Фэрфакс. Та, быстро оглядев сидевших за столом, задумалась. Фрэнк уселся подле Эммы, Джейн напротив, мистер Найтли сбоку, причем выбрал себе такое место, чтобы лучше и незаметнее наблюдать за всеми троими. Мисс Фэрфакс сложила слово и, улыбнувшись, отодвинула его. В этот момент она не смотрела на стол, поэтому буквы не смешались с остальными, а только друг с другом. Над ними тотчас склонилась Харриет, которой, вопреки всем стараниям, до сих пор не удавалось ничего разгадать. Мистер Найтли помог ей, и она торжествующе провозгласила составленное слово: «Оплошность!» Никто бы не понял скрытого смысла этой загадки, если б не зардевшаяся Джейн Фэрфакс. Заметив ее смущение, мистер Найтли тотчас связал слово «оплошность» со сном, о котором недавно шла речь, но в чем именно эта оплошность заключалась, сказать не мог. Что же сталось с его любимицей? Куда подевались ее осторожность и такт? Неужели Фрэнк Черчилл сумел вскружить ей голову? В каждом его шаге мистер Найтли замечал неискренность. Эти буквы, использованные им для тайного флирта, были не просто детской игрой, а частью игры более сложной, основанной на двуличии и обмане.
С сильным чувством негодования, тревоги и недоверия мистер Найтли продолжал наблюдать за Фрэнком Черчиллом и двумя ослепленными барышнями. Загадав для мисс Вудхаус некое короткое слово, молодой джентльмен передал ей буквы с хитрой притворно-застенчивой улыбкой. Эмма рассмеялась, но все же предпочла сделать вид, будто усматривает в загадке нечто заслуживающее порицания:
— Ах что за вздор! Как вам не стыдно!
Взглянув на Джейн, Фрэнк Черчилл сказал:
— Быть может, я передам это слово ей?
Эмма с веселой горячностью возразила:
— Нет-нет, даже думать не смейте!
Не вняв ее протесту, галантный молодой человек, умевший, по-видимому, влюбляться, не испытывая истинных чувств, и нравиться, не будучи подлинно учтивым, придвинул буквы к мисс Фэрфакс и, напустив на себя степенную вежливость, просил ее разгадать слово. Мистер Найтли, сгоравший от нетерпения, воспользовался первой же возможностью, чтобы взглянуть на стол. Мисс Фэрфакс, по всей видимости, нашла разгадку в одно время с ним — то было слово «Диксон». В отличие от мистера Найтли Джейн, очевидно, поняла, отчего ей предложили именно эти шесть букв, и сочла намек оскорбительным. Ощутив устремленные на нее внимательные взоры, она загорелась таким густым румянцем, какого мистер Найтли никогда у нее не видел.
— Я думала, собственные имена загадывать не разрешается.
Не говоря более ни слова, Джейн всем своим видом дала понять, что продолжать игру не намерена, отвернувшись от своих обидчиков. Мисс Бейтс, на которую она обратила взор, воскликнула в ответ на ее молчаливый призыв:
— Ах, верно, моя дорогая! Я сама хотела это сказать. Нам с тобой и вправду пора. Скоро стемнеет, и бабушка начнет беспокоиться. Вы очень любезны, сэр, но мы вынуждены откланяться.
Та поспешность, с какой мисс Фэрфакс поднялась, свидетельствовала о том, что тетушка правильно угадала ее желание.
Джейн хотелось поскорее выйти из-за стола, но в ту же минуту повскакали и остальные, мешая ей выбраться. Мистеру Найтли показалось, будто она, не глядя, решительно отодвинула от себя новое, настойчиво предложенное ей слово. Затем начались поиски ее шали, в коих участвовал и Фрэнк Черчилл. В суете, охватившей полутемную комнату, мистер Найтли не разглядел, как они разошлись.
Сам он задержался в Хартфилде дольше других. Мысли его были всецело заняты давешними наблюдениями. Когда зажгли свечи, он решил, что должен, определенно должен, как преданный друг Эммы, кое о чем ее расспросить. Он не мог видеть ее в такой опасности и не попытаться предостеречь.
— Не согласитесь ли вы разъяснить мне, Эмма, что за шутка заключалась в том последнем слове, которое Фрэнк Черчилл предложил вам и мисс Фэрфакс? Само слово я видел, однако не понял, чем оно могло так позабавить одну девицу и так уязвить другую.
Эмма до крайности смутилась. Ответить правдиво она не могла. Ее подозрения относительно мисс Фэрфакс вовсе не рассеялись, однако ей совестно было признаться в том, что она не держала их при себе.
— Ах! — воскликнула она в явном замешательстве. — Все это ничего не значило. Мы только шутили между собой.
— Смешно, сколько я заметил, было только вам и мистеру Черчиллу, — сурово ответствовал мистер Найтли.
Он надеялся услышать от нее еще что-нибудь, но она молчала, пытаясь занять себя чем угодно — только бы не говорить. Некоторое время он колебался, думая о возможных дурных последствиях непрошеного вмешательства, которое могло оказаться бесплодным. Смущение Эммы, нежелание объяснять некую шутку, понятную только ей и Фрэнку Черчиллу, — все это казалось подтверждением ее неравнодушия к молодому джентльмену. Как бы то ни было, мистер Найтли решился продолжать, поскольку не имел права рисковать благополучием девушки из боязни поставить себя в неприятное положение. Ему надлежало быть готовым к чему угодно — лишь бы не стоять в стороне.
— Моя дорогая Эмма, — произнес он наконец с неподдельной добротой. — Уверены ли вы, что вполне сознаете степень знакомства между тем джентльменом и той леди, о которых мы говорили?
— Между мистером Фрэнком Черчиллом и мисс Фэрфакс? О да, вполне. Отчего вы сомневаетесь в этом?
— Вам никогда не казалось, что он в восхищении смотрит на нее или она на него?
— Никогда! Никогда! — воскликнула Эмма с нескрываемой горячностью. — Даже на двадцатую долю секунды! А вам-то как могло взбрести такое в голову?
— В последнее время я как будто бы вижу признаки их взаимной склонности — многозначительные взоры, которыми они выражают друг другу то, что не предназначено для остальных.
— Ах, до чего забавные вещи вы говорите! Отрадно слышать, что и у вас имеется воображение, однако не следует давать ему волю. Мне жаль обуздывать вашу пробудившуюся фантазию, но, право, вы заблуждаетесь. Уверяю вас, никакой склонности между ними нет. В том, что вам это показалось, виновато особенное стечение обстоятельств. На самом же деле они испытывают друг к другу чувства совсем иной природы — какие именно, объяснить трудно… Большей частью все это совершеннейшая чепуха, но ежели свести дело к разумной сути, то в целом свете не отыщутся два существа, менее увлеченные друг другом. Иными словами, я полагаю, что она к нему равнодушна, а что он равнодушен к ней, знаю доподлинно. Могу в этом поручиться.
