— Мисс Вудхаус… ежели у вас найдется время… я бы кое-что хотела вам рассказать… кое в чем признаться, чтобы, знаете ли, совершенно покончить с этим.

Эмма, немало удивленная, попросила подругу продолжать. И сами слова Харриет, и серьезность, с какой были сказаны, — все указывало на особую значительность дела.

— Это мой долг, а также и желание рассказать вам всю правду. За последнее время я очень переменилась в том, что касается до одного предмета, и, я думаю, вы были бы рады об этом узнать. Не стану говорить более, чем нужно. Ежели коротко, то я очень сожалею о том, в чем недавно была несдержанна. Наверное, вы меня понимаете.

— Да, — отвечала Эмма. — Надеюсь, что да.

— И как я могла так долго воображать! — воскликнула Харриет с жаром. — Теперь это кажется каким-то безумием! Сейчас я вовсе ничего особенного в нем не вижу, и мне все равно, встречу я его где-нибудь или нет… Только, пожалуй, из них двоих мне все же неприятнее видеть его, чем ее. Его я за три мили готова обходить, лишь бы с ним не встретиться, ну а жене нисколько не завидую. Не завидую ей и не восхищаюсь ею, как прежде: пожалуй, она красива и все такое, но я нахожу ее недоброй и неприятной. Никогда не забуду, как она поглядела на меня тогда на балу! И все же, уверяю вас, мисс Вудхаус, зла я ей не желаю. Нет, пускай живут счастливо вместе, мне это боли не причинит. И чтобы убедить вас в правдивости моих слов, я хочу уничтожить… то, что должна была уничтожить давно… Я знаю, мне и хранить-то этого не следовало…

Харриет покраснела и, помолчав, продолжила:

— Как бы то ни было, сейчас я все уничтожу. И мне бы хотелось сделать это именно в вашем присутствии, чтобы вы видели, какой я стала разумной. Вы не догадываетесь, что в этом свертке?

— Не имею ни малейшего представления. Он вам что-нибудь дарил?

— Нет, подарками эти вещи не назовешь, но я очень ими дорожила.

Харриет показала Эмме сверток, и та прочла: «Драгоценнейшие сокровища». Любопытство разгорелось в ней чрезвычайно, и она, едва подруга развернула многочисленные слои серебряной бумаги, нетерпеливо заглянула внутрь: там оказалась красивая танбриджская[16] шкатулочка. Когда Харриет открыла крышку, Эмма увидела мягкую ватную подкладку, на которой лежал один-единственный предмет — кусочек липкого пластыря.

— Вот, — сказала Харриет, — вы, верно, помните.

— Нет, право же, нет.

— Ах, ну как же! Вот никогда бы не подумала, будто вы могли забыть то, что случилось в этой самой комнате в день одной из наших последних хартфилдских встреч! Это было всего за пару дней до того, как у меня разболелось горло, перед приездом мистера и миссис Джон Найтли… или даже в тот самый вечер. Неужто вы не помните, как он поранился вашим новым перочинным ножиком и вы посоветовали ему наклеить пластырь? У вас тогда пластыря не было, а у меня был, и вы сказали, чтобы я наклеила. Я отрезала кусочек — оказалось, что слишком большой. Он отрезал поменьше, а остаток повертел в пальцах и отдал мне. А я, по тогдашней своей глупости, сделала из этакого пустяка сокровище: положила обрезок в эту коробочку, чтобы никогда не использовать, и только глядела на него время от времени как на драгоценность.

— Милая моя Харриет! — воскликнула Эмма, закрывая лицо руками и вскакивая с места. — Вы пробуждаете во мне такой стыд за мою ошибку, какого я не в силах вынести! Помню ли я? Да, теперь вспомнила. О том, что вы сделали обрезок пластыря реликвией, я до сего момента даже не подозревала, но как он порезал палец, а я сказала, будто у меня нет… Ох, до чего же я грешна перед вами! Ведь в кармане у меня лежал целый моток пластыря! То была одна из моих глупых хитростей, за которые мне краснеть до конца моих дней! Ну и что же дальше?

— Так у вас был пластырь? Но вы так натурально сказали, что нету, — я и не заподозрила даже.

— И все это время вы хранили обрезок пластыря, который он держал в руках? — произнесла Эмма, потрясенно опускаясь на стул.

Стыд отступил, теперь ей сделалось удивительно и забавно. Мысленно она прибавила: «Я, слава богу, никогда бы не стала помещать в шкатулочку, выложенную ваткой, обрезок пластыря Фрэнка Черчилла. До такого я не дошла».

— А вот эта вещь, — продолжила Харриет, — дорога мне еще более… То есть, я хочу сказать, была дорога, потому что действительно ему принадлежала, — пластырь-то мой собственный…

Эмме не терпелось взглянуть на это бесценное сокровище. Им оказался остаток старого карандаша без грифеля.

— Вот подлинно его карандаш, — пояснила Харриет. — Помните то утро? Нет, навряд ли вы помните… Однажды утром… Когда именно, я позабыла, но полагаю, что во вторник или в среду перед тем вечером он захотел сделать у себя в книжке запись касательно елового пива. Мистер Найтли сказал ему, как такое пиво варить, и он решил записать. Грифеля в его карандаше оказалось мало, и вы одолжили ему ваш, а свой он оставил лежать на столе за никчемностью. Я сразу приметила эту вещицу, взяла, как только отважилась, и с тех пор не расставалась с нею.

— Помню! — воскликнула Эмма. — Прекрасно помню. Разговор о еловом пиве — как же, как же! Мы с мистером Найтли еще сказали, что любим его, и мистер Элтон тоже как будто вознамерился попробовать. Помню как сейчас. Мистер Найтли стоял вот здесь, верно? Мне кажется, именно здесь.

— Ах, очень странно, но этого я припомнить не могу. Вот мистер Элтон сидел тут, примерно где я сейчас.

— Хорошо, что у вас там еще?

— О, больше ничего. Я уж все вам показала и высказала. Осталось только бросить это в огонь, и мне бы хотелось, чтобы вы видели.

— Моя бедная милая Харриет! Неужели вы и вправду находили счастье в том, чтобы беречь эти вещицы?

— Да, такая я была глупая! Но теперь мне очень стыдно. Я хочу поскорее сжечь их и так же быстро все позабыть. Понимаю: это особенно дурно, что я продолжала хранить напоминания о нем, когда он был уже женат, — однако до сих пор мне недоставало решимости избавиться от этих вещиц.

— Но, Харриет, зачем непременно жечь пластырь? Огрызок карандаша в самом деле уже бесполезен, но пластырь мог бы еще пригодиться.

— Нет-нет! Мне и его хочется сжечь, — возразила девушка. — Он сделался мне неприятен. Я должна избавиться от всего разом. Вот так. Слава богу! Теперь с мистером Элтоном покончено.

«В таком случае, — подумала Эмма, — не начнется ли что-нибудь с мистером Черчиллом?» Вскоре у нее появилось основание думать, что начало новому роману уже положено. Вероятно, цыганка, хоть и не гадала, все же принесла Харриет удачу.

Недели через две после того происшествия на дороге между подругами состоялось вполне исчерпывающее, хотя и непреднамеренное, объяснение. Эмма в тот момент ни о чем таком не думала, и тем ценнее показались ей те сведения, которые получила. Болтая с мисс Смит о том о сем, она невзначай сказала: дескать, когда вы, Харриет, выйдете замуж, я советую вам поступить так-то и так-то. Воцарилось минутное молчание, после чего ее подопечная совершенно серьезно произнесла:

— Замуж я не выйду.

Эмма подняла глаза, пристально взглянула на подругу и в первую секунду не могла решить, как на это реагировать, однако все же спросила:

— Не выйдете замуж? Это, право, новость! Но почему?

— Так я решила и решения своего не переменю.

Снова последовала короткая пауза.

— Надеюсь, виною тому не мистер Элтон? — после короткой паузы поинтересовалась Эмма.

— Помилуйте! — воскликнула Харриет с негодованием. — Конечно же, нет! Тот, другой, неизмеримо превосходит мистера Элтона…

Эмма снова задумалась и на этот раз молчала дольше. Стоило ли продолжать расспросы или притвориться ничего не подозревающей? Ежели оставить слова подруги без внимания, та могла счесть это за холодность и равнодушие или же, напротив, по собственной воле рассказать больше, чем Эмме следовало бы слышать. Сделавшись противницей чересчур откровенных и излишне частых разговоров о надеждах и видах на замужество, мисс Вудхаус все же решила, что мудрее сразу высказать и узнать то, чего нельзя не высказать и не узнать вовсе. Прямота лучше всего. Эмма заранее для себя установила, как далеко позволительно зайти в расспросах о сердечных делах. Чем скорее ей удастся утвердить правила, диктуемые ее собственным рассудительным умом, тем безопаснее будет для них обеих. Итак, Эмма начала: