— В феврале Фрэнк уже приезжал к нам, пробыл две недели.

— Помню-помню: я об этом слыхала. Приехав снова, он увидит прибавление в хайберийском обществе, если, конечно, мне позволительно считать себя прибавлением. Думаю, он и не слышал о том, что здесь многое изменилось.

Требование комплимента было слишком очевидно, чтобы мистер Уэстон мог оставить его без внимания, поэтому в тот же миг с подобающей галантностью воскликнул:

— Любезнейшая сударыня! Ни у кого, кроме вас самой, не могло бы возникнуть такого подозрения! Я ни секунды не сомневаюсь: в последнее время моя супруга только и писала ему, что о миссис Элтон!

Исполнив свой долг, мистер Уэстон мог возвратиться к разговору о сыне:

— Когда Фрэнк уехал, нам оставалось лишь предполагать, когда он приедет снова, и сегодняшнее известие вдвойне для нас отрадно, оттого что совершенно неожиданно. Вернее сказать, я-то всегда был убежден: скоро подвернется счастливый случай и Фрэнк сможет возвратиться, — однако никто мне не верил: ни миссис Уэстон, ни даже он сам. Оба они потеряли надежду. Дескать, ни за что ему не вырваться, дядя и тетка больше его от себя не отпустят, и так далее. А я всегда верил в нашу удачу и оказался прав. За годы моей жизни, миссис Элтон, я не раз замечал: если в этом месяце дела идут плохо, то в следующем они непременно наладятся.

— Очень верно, мистер Уэстон, совершенно верно. Именно так я и говорила одному присутствующему здесь джентльмену в пору его жениховства. Ежели обстоятельства складывались не самым благоприятным образом и подготовка к свадьбе продвигалась не с той быстротой, которая отвечала его чувствам, он склонен был впадать в отчаяние и восклицал: «До мая не видать нам шафранного плаща Гименея!» О, какие усилия я прилагала, чтобы победить в нем угрюмость и внушить ему более радужные мысли! А всему виной было отсутствие подходящей кареты… Помню, однажды утром он явился ко мне в полном отчаянии…

Тут миссис Элтон слегка закашлялась, чем мистер Уэстон не замедлил воспользоваться:

— Вот вы изволили упомянуть май месяц. Именно в мае миссис Черчилл рекомендовали — или она сама так решила — уехать из Энскома в более теплое место, а именно в Лондон, потому мы и надеемся видеть Фрэнка чаще. Время самое что ни на есть подходящее: дни стоят длинные, погода приятная: не слишком жаркая, — что очень располагает к прогулкам. Мы все остались очень довольны прошлым приездом моего сына, однако выдалось много сырых унылых дней, какие нередки в феврале. Мы и половины не переделали из того, что хотели, зато теперь сможем проводить время с полным удовольствием. И я не знаю, миссис Элтон: вероятно, не быть уверенным в том, когда именно Фрэнк приедет (сегодня или завтра, в обед или к вечеру), и ждать его всякий час — это окажется для меня не меньшей радостью, чем если бы он жил в моем доме. Да, я так полагаю. По моему мнению, веселое и бодрое состояние ума есть главное условие счастья. Надеюсь, мой сын вам понравится, но, прошу вас, не ожидайте ничего необычного. Все находят его выдающимся молодым человеком, однако я считаю это некоторым преувеличением. Миссис Уэстон судит о нем очень предвзято: думает, будто ему в целом свете нет равных, — что, как вы догадываетесь, немало меня радует.

— Я почти уверена, мистер Уэстон, что и мое мнение о нем окажется самым лестным. Я столько слышала похвал в адрес Фрэнка Черчилла! Однако, справедливости ради, следует отметить, что я из тех людей, которые обо всем составляют собственное независимое суждение. Имейте в виду: я буду судить о вашем сыне непредвзято и льстить ему не стану.

Мистер Уэстон на несколько мгновений задумался, после чего произнес:

— Надеюсь, я не слишком сурово высказался о бедной миссис Черчилл. Ежели она и вправду больна, мне бы не хотелось быть к ней несправедливым. Но есть в ее натуре черты, на которые я не могу взирать так терпеливо, как желал бы. Полагаю, вы знаете, миссис Элтон, в каком родстве я состою с Черчиллами и какой прием некогда встретил у них. Между нами говоря, это она во всем виновата. Она разожгла вражду. Если б не она, матушке Фрэнка не пришлось бы терпеть таких лишений. Мистер Черчилл — человек гордый, однако его гордость ничто в сравнении с гордыней его жены. Он человек спокойный и незлобивый, хотя и по-дворянски чопорный. Такая чопорность никому не вредит — только его самого порой сковывает и делает немного скучным. Совсем другое — непомерная гордость миссис Черчилл, вдвойне неприятная оттого, что сама-то она вовсе не так уж и знатна. До замужества была никем. Джентльмен ли ее отец — и то доподлинно неизвестно. Приобретя фамилию Черчилл, эта женщина сделалась заносчивее и чопорнее всех природных Черчиллов. На деле же она, поверьте мне, обыкновенная выскочка.

— Неужели? О, это, должно быть, невыносимо! Я ненавижу выскочек. Жизнь в «Кленовой роще» привила мне глубокое отвращение к людям подобного сорта. Среди соседей братца и сестрицы есть одно семейство, весьма раздражающее своей заносчивостью, — точь-в-точь как миссис Черчилл в вашем описании. Эти Тапманы поселились в тех краях совсем недавно, имеют родственников-простолюдинов, но задаются чрезвычайно. Ожидают, что леди и джентльмены из старинных фамилий будут водить с ними знакомство на равных. От силы полтора года прожили они в Уэст-Холле, а как было приобретено их состояние, и вовсе никто не знает. Они из Бирмингема — ничего хорошего, стало быть, ожидать не приходится. Не самый, согласитесь, аристократический город. Даже слово «Бирмингем» мне противно. Так вот об этих Тапманах ничего доподлинно не известно, зато многое можно заподозрить. Тем не менее, ежели судить по их манерам, они считают себя ровней даже моему брату мистеру Саклингу, который приходится им ближайшим соседом. Ах, это никуда не годится! Мистер Саклинг уже одиннадцать лет живет в «Кленовой роще», а прежде имение принадлежало его отцу. Я полагаю… я почти уверена, что покупка совершилась еще при жизни старого мистера Саклинга.

На этом беседа прервалась. Стали разносить чай, и мистер Уэстон, поскольку уже сказал все, что хотел, воспользовался этой возможностью, чтобы отойти. После чаю он сам, его жена и мистер Элтон сели играть с мистером Вудхаусом в карты. Остальные гости были ничем не заняты, и Эмма опасалась, что им станет скучно. Мистер Найтли был явно не расположен к беседе, миссис Элтон жаждала внимания, которого никто не хотел ей уделить, а сама Эмма была слишком взволнованна, чтобы много говорить.

Джон Найтли, собиравшийся покинуть Хартфилд рано утром, на сей раз оказался разговорчивее своего брата.

— Что ж, Эмма, — начал он вскоре, — касательно мальчиков я едва ли смогу многое прибавить к тому, о чем написала ваша сестра. В ее письме, не сомневаюсь, все изложено наиподробнейшим образом. Мое наставление будет гораздо более кратким и, вероятно, несколько иным по духу. Я прошу вас только о том, чтоб вы не баловали их слишком сильно и не пичкали лекарствами.

— Я надеюсь удовлетворить вас обоих, — сказала Эмма. — Сделаю все, что смогу, для их благополучия и удовольствия — Изабелле этого будет вполне достаточно. Притом подлинное благополучие ребенка несовместно ни с баловством, ни с чрезмерной заботой лекарей.

— А ежели они станут вам докучать, немедля отошлите их домой.

— Вы находите, что они часто бывают докучливы?

— Я лишь сознаю, что они могут шуметь, нарушая покой вашего батюшки, да и для вас их присутствие, вероятно, будет обременительно, если учесть, как часто вы в последнее время делаете визиты и принимаете гостей.

— Часто?

— Вы, конечно, не могли сами не заметить, до чего переменилась ваша жизнь за последние полгода.

— Переменилась?! Нет, я этого не замечала.

— Вне всякого сомнения, вы стали гораздо чаще бывать в обществе. Взять хотя бы этот праздник. Приехав к вам на один-единственный день, я угодил на званый обед! А прежде разве такое бывало? Число ваших соседей растет, и вы уделяете им все больше и больше внимания. В каждом маленьком письмеце, что Изабелла от вас получает, вы говорите о новом увеселении: то вы обедали у Коулов, то готовили бал в «Короне». В одном только Рэндалсе вы стали бывать несравнимо чаще, чем прежде.