Это печальное известие застало Эмму за утренним столом. Прочитав записку, она уж ничем не могла себя занять, кроме горестных восклицаний и стонов. Несостоявшийся бал, отъезд молодого джентльмена, покидавшего Суррей с чувствами, ведомыми лишь ему одному, — о, как это было печально! Какой восхитительный вечер мог бы у них получиться! Все были бы так счастливы, а она и ее кавалер — более всех! «Я говорила, что так будет», — мысленно твердила Эмма, не находя иного утешения.

Чувства ее батюшки были совсем иного рода. Мистер Вудхаус беспокоился прежде всего о здоровье миссис Черчилл и желал знать, как ее лечат, ну а касательно бала он говорил, что ему, конечно, тяжко видеть разочарование душеньки Эммы, зато дома им точно не угрожает простуда.

Посетитель явился несколько позже, нежели мисс Вудхаус ожидала, однако если это и свидетельствовало об отсутствии нетерпеливого желания скорей ее увидеть, то подавленный вид молодого джентльмена все искупал. Предстоящий отъезд так угнетал его, что он едва мог говорить о своем горе и даже не скрывал уныния. Просидев первые несколько минут в задумчивости, он, словно бы пробудившись, коротко сказал:

— Ничто не может быть хуже расставания.

— Но вы же вернетесь, — промолвила Эмма. — Это не последний ваш визит в Рэндалс.

— Ах, если бы я только знал, когда смогу возвратиться! — покачал головой Фрэнк Черчилл. — О, я приложу все усилия, это станет предметом всех моих мыслей и забот! Если нынешней весной дядя с теткой поедут в Лондон… только вот в прошлом году они не ездили, и я боюсь, что обычай этот вовсе заброшен.

— Бедный наш бал! Придется о нем позабыть.

— Ах, бал! Для чего мы медлили? Зачем не подарили себе эту радость, пока было еще возможно? Как часто глупые ненужные приготовления рушат человеческое счастье! А ведь вы предрекали такой исход. Ох, мисс Вудхаус, отчего вы всегда правы?

— Сейчас я и сама не рада своей правоте. Иногда приятней веселиться, чем тешить себя сознанием собственной мудрости.

— Ежели я все-таки смогу приехать снова (мой отец в этом почти не сомневается), то мы непременно устроим бал. Помните: вы обещали мне два первых танца.

Эмма наградила его благосклонной улыбкой, а он продолжил:

— Какое чудо были эти две недели! Что ни день, то драгоценность, что ни день, то счастье, какого я прежде не знал! С каждым днем мне все труднее становилось примириться с мыслью об отъезде. Счастливы те, кто может никогда не покидать Хайбери!

— Теперь, когда вы так восхваляете этот наш уголок, — рассмеялась Эмма, — я позволю себе спросить: не с некоторой ли неохотой ехали вы сюда поначалу? Полагаю, мы превзошли ваши ожидания. Ведь вы, я уверена, не возлагали на нас больших надежд. Если бы знали раньше, как сильно полюбите Хайбери, то приехали бы скорее.

Фрэнк Черчилл хоть и рассмеялся, но несколько принужденно, и пусть прямо не подтвердил справедливости этого предположения, Эмма была уверена, что не ошиблась.

— Так вы должны ехать нынче же утром?

— Да. За мной зайдет отец, мы вместе вернемся в Рэндалс, после чего я незамедлительно отбуду. Боюсь, он уже вот-вот появится здесь.

— И у вас нет даже пяти минут для хайберийских друзей — мисс Фэрфакс и мисс Бейтс? Какая жалость! Мисс Бейтс с ее мощным умом и даром убеждения непременно укрепила бы ваш поникший дух.

— Да, я был у них. Шел мимо и решил заглянуть. И хорошо сделал. Правда, мне пришлось задержаться на три минуты, потому что мисс Бейтс не оказалось дома. Неловко было бы уйти, не дождавшись ее возвращения. Смеяться над этой женщиной можно (пожалуй, даже нельзя не смеяться), но пренебречь ею я бы не хотел и потому предпочел нанести ей визит, чтобы не… — Фрэнк Черчилл вдруг умолк и, поднявшись, в задумчивости подошел к окну, прежде чем продолжить: — Ежели коротко, мисс Вудхаус, вы, вероятно, не могли не заподозрить…

Он оглянулся на Эмму, словно бы силясь прочесть ее мысли, но она совершенно растерялась: ей казалось, что сейчас будет сказано нечто очень серьезное, чего она не хотела бы слышать. С трудом совладав с собой, надеясь перевести разговор на другой предмет, Эмма спокойно проговорила:

— Вы совершенно правы: лучше было ее дождаться…

Фрэнк Черчилл промолчал, и она подумала, что он, верно, размышляет над ее словами и над тем, в какой манере они были сказаны. Послышался вздох: молодой джентльмен явно имел основания печалиться и не мог не ощущать этого. Ответ Эммы отнюдь не походил на поощрение. После нескольких секунд неловкого молчания Фрэнк Черчилл отошел от окна, сел и сказал уже более твердо:

— Желание провести в Хартфилде все оставшееся время возникло во мне не случайно. То, как сильно я привязался к этому месту…

И опять он умолк, поднялся и нервно прошелся по комнате. Вид его свидетельствовал о крайнем смущении. Он влюблен, и оказалось, гораздо сильнее, чем Эмма предполагала, и кто знает, чем бы закончилась эта встреча, если бы в комнату не вошел сперва его отец, а затем и мистер Вудхаус, чье появление вынудило молодого джентльмена сдержать свои чувства.

Через несколько минут это испытание завершилось. Мистер Уэстон, предпочитавший энергично браться за любое дело, был в той же мере не способен отсрочивать неизбежное зло, в какой не умел предвидеть то зло, которого можно еще избежать. Он просто сказал «Пора»: и молодой человек вздохнул, но ничего не возразил, а только произнес на прощание:

— Буду ждать вестей от всех вас. Это станет главным моим утешением. Я хотел бы знать все здешние новости. Миссис Уэстон любезно обещала писать мне. О, это подлинная отрада — вести переписку с дамой, когда все, что случается в твое отсутствие, пробуждает в тебе искренний интерес. Она будет посвящать меня в мельчайшие подробности, и благодаря ее письмам я каждый раз смогу мысленно перенестись в эти милые сердцу края.

Эту речь завершило самое дружеское рукопожатие и «до свидания», произнесенное торжественным тоном, после чего двери за Фрэнком Черчиллом затворились. В силу обстоятельств, не допускавших промедления, его визит оказался совсем краток. Вот он уже и ушел. С отъездом этого молодого джентльмена маленькое хайберийское общество чрезвычайно много проигрывало в глазах Эммы, и ей очень жаль было с ним расставаться — до того жаль, что она даже стала бояться, уж не слишком ли сильно в ней это чувство.

Произошедшая перемена огорчала Эмму. С тех пор как Фрэнк Черчилл приехал, они виделись почти ежедневно. Его пребывание в Рэндалсе сообщило ее жизни новое дыхание, неясное, но сильное. Каждое утро сулило встречу с ним, удовольствие от знаков его внимания, наслаждение его живостью, его изящными манерами! Минувшие две недели были прекрасны — тем горше Эмма тосковала, возвращаясь в обыкновенное русло хартфилдских будней. В довершение всех своих достоинств, он почти объяснился ей в любви. Насколько глубоко и постоянно его чувство — то был другой вопрос, в настоящее же время Эмма не сомневалась в том, что он пылко восхищается ею и отдает ей сознательное предпочтение перед прочими барышнями. Этот последний разговор вкупе со всем остальным вынудил ее ощутить, что и она, вероятно, чуточку влюблена во Фрэнка Черчилла, невзирая на данный себе зарок. «Очевидно, так и есть, — думала она. — Это безразличие ко всему, эта усталость, эта вялость ума, вследствие которой так трудно становится чем-то себя занять, все в доме кажется пресным и скучным… Да, должно быть, я влюблена — по меньшей мере на несколько недель. В противном случае я самое странное существо на свете. Что ж, где для одних печаль, там для других радость. Многие разделят мое сожаление если не об отъезде Фрэнка Черчилла, то о несостоявшемся бале, ну а мистер Найтли, напротив, будет рад. Теперь ничто не помешает ему провести вечер в обществе разлюбезного Уильяма Ларкинса, как он и хотел».

Мистер Найтли, однако, ничем не выдал своего торжества. Он не мог сказать, будто огорчен сам (бодрый вид его изобличил бы неискренность этих слов), но сказал вполне спокойно и серьезно, что ему печально видеть огорчение других, и сердечно прибавил: