То был ответ на письмо, в котором старший брат сообщал младшему о своем намерении жениться. Эмме очень хотелось узнать, как принял ее зять эту новость, и она нетерпеливо протянула руку, нисколько не смутившись его молчанием касательно Харриет.
— Джон отнесся к моему счастью по-братски, — продолжил мистер Найтли, — но говорить любезности он не мастер. Я знаю: он и вас тоже любит как брат, — однако в письме его столь мало галантерейных фраз, что молоденькой женщине немудрено обидеться. Вам, как бы то ни было, я показываю этот листок без страха.
— Он пишет разумно, — сказала Эмма, дочитав. — Я ценю его искренность. По его мнению, от нашего с вами союза выигрываю я одна, но он не чужд надежды на то, что со временем заслужу вашу любовь и стану такой, какой представляюсь вам уже теперь. Выскажись он иначе, я бы ему не поверила.
— Милая Эмма, он не хотел сказать ничего подобного. Он имел в виду…
— Мы с вашим братом не так уж и сильно расходимся во мнениях, — улыбнулась Эмма, хотя лицо ее осталось серьезным. — Вероятно, гораздо меньше, чем ему кажется. Он убедился бы в этом, если б мы потолковали обо всем без церемоний и стеснений.
— Ах, Эмма, любезная моя Эмма…
— О! — воскликнула она, повеселев. — Ежели вы считаете, будто ваш брат не отдает мне справедливости, то погодите — дождитесь того дня, когда наша тайна станет известна моему папеньке, и послушайте, что он скажет. Не сомневайтесь: он будет еще менее справедлив: все счастье, всю выгоду припишет вам, а все достоинства — мне. Боюсь в одночасье сделаться для него «бедною Эммой» — именно так он обыкновенно выказывает сострадание притесненной добродетели.
— Да, остается лишь надеяться, чтобы ваш батюшка хотя бы вполовину так же легко, как мой брат, позволил убедить себя в том, что добродетелями мы с вами равны и потому имеем все права быть счастливыми вместе. Кстати сказать, в письме Джона меня позабавило одно место. Вы заметили? Он говорит, будто мое сообщение его не удивило: он давно ожидал услышать нечто подобное.
— Насколько я поняла, он говорит о вашем намерении жениться вообще; обо мне же он, по-моему, вовсе не думал.
— Да-да, и все-таки я удивлен его проницательностью. По каким признакам он судил? Сам я не заметил, чтобы в речах моих или манерах что-либо выдавало намерение скоро жениться. Но, видимо, некие перемены со мной все же произошли. Вероятно, я меньше обычного играл с детьми, когда гостил на Брансуик-сквер. Помню, как-то вечером бедные мальчики сказали: «Дядя теперь всегда усталый».
Приближалось время, когда новость нужно было сообщить отцу Эммы, а затем и друзьям. Миссис Уэстон уже достаточно окрепла, чтобы принять мистера Вудхауса, и, надеясь употребить для собственной пользы ее дар ласкового убеждения, Эмма решила сперва объявить о своем обручении дома, а затем и в Рэндалсе. Но как преподнести отцу это известие? Из страха смалодушничать и не исполнить задуманного она заранее назначила для объяснения такой час, когда мистер Найтли еще отсутствовал, но должен был скоро появиться, чтобы продолжить начатое ею. Условившись с женихом, Эмма волей-неволей заговорила, причем силилась держаться бодро, ибо не желала усугублять несчастье мистера Вудхауса собственной печалью: он должен был видеть, что дочь не усматривает в предстоящем событии повода для грусти. Итак, призвав на помощь все свои душевные силы, она объявила отцу: сейчас он услышит нечто для себя неожиданное. Ежели ей удастся заручиться его одобрением и согласием (а она очень на это надеется, ведь то, о чем пойдет речь, должно способствовать всеобщему счастью), то они с мистером Найтли поженятся. В Хартфилде появится еще один постоянный житель — джентльмен, чье общество всегда было отрадой для мистера Вудхауса. Эмме также было известно, что отец любит его больше всех на свете, не считая ее самой, Изабеллы и миссис Уэстон.
Бедный старик! Поначалу он был потрясен и всерьез пытался разубедить дочь, не раз напомнив ей о том, что она всегда говорила, будто не выйдет замуж, что ей и вправду гораздо лучше остаться незамужней, чем разделить судьбу своей бедняжки сестры и бедняжки мисс Тейлор. Но уговоры не помогли. Увиваясь около отца, Эмма с ласковой улыбкой сказала, что должна стать женой мистера Найтли, а с Изабеллой и миссис Уэстон ее равнять не следует, ибо они покинули Хартфилд и эта перемена была печальной. Она же останется дома, рядом со своим папенькой, в жизни которого не произойдет никаких изменений за исключением того, что мистер Найтли, их частый гость, теперь будет с ними всегда, чему papa непременно обрадуется, когда свыкнется с этою мыслью. Ну разве он не любит мистера Найтли? Конечно же, любит и не станет этого отрицать — она уверена. У кого, как не у мистера Найтли, он спрашивает совета по всякому делу? Кто бывает ему так полезен, с такой готовностью пишет для него письма, всегда охотно предлагает помощь? Кто так весел, так внимателен, так привязан к мистеру Вудхаусу? Да, конечно, все это правда. Присутствие мистера Найтли не может быть лишним, и мистер Вудхаус рад каждый день видеть его в своем доме. Но он ведь и без женитьбы каждый день их посещал, так почему бы им не жить как прежде?
Почтенный джентльмен не мог скоро примириться с предстоящим замужеством дочери, но худшее осталось позади. Мысль была посеяна в его сознании, а время и непрестанное повторение убедительных доводов обещали довершить дело. На помощь Эмме явился сам мистер Найтли, чьи исполненные любви похвалы в ее адрес порадовали слух старика, и вскоре он привык к уговорам, которые возобновлялись обоими влюбленными при каждом удобном случае. Изабелла, насколько могла, оказала им содействие, написав отцу не одно восторженное письмо. Миссис Уэстон тоже при первой же встрече с обитателями Хартфилда постаралась представить все в самом выгодном свете: во-первых, как дело уже решенное; во-вторых, как дело благое (и то, и другое имело в глазах мистера Вудхауса почти равный вес). Эмма уже дала мистеру Найтли согласие, и все, к кому старый джентльмен привык прислушиваться, уверяли его в том, что так ему же будет лучше. Он и сам почти признавал это, а посему свадьба, которой суждено было однажды состояться (через годик-другой), перестала очень уж страшить его.
Убеждая мистера Вудхауса дать согласие на замужество дочери, миссис Уэстон ни в чем не притворствовала. Когда Эмма открыла ей свою тайну, она чрезвычайно удивилась, но, не усмотрев в этой новости ничего, что не сулило бы всеобщего блага, без колебаний взялась поговорить с мистером Вудхаусом. Высоко ценя мистера Найтли, она считала его достойным даже такой невесты, как ее дорогая Эмма. Их союз представлялся ей равным и удачным во всех отношениях, а в одном (чрезвычайно важном) так и вовсе исключительным. Мистер Найтли теперь стал в ее глазах едва ли не единственным, кого Эмма могла столь счастливо полюбить. До чего же глупо было со стороны миссис Уэстон не замечать этого и не желать скорейшего соединения двух своих друзей! Много ли нашлось бы других мужчин, равных Эмме по положению, которые были бы готовы ради нее покинуть собственный дом и поселиться в Хартфилде? Кто, кроме мистера Найтли, так хорошо знает мистера Вудхауса и замечательно с ним ладит, чтобы подобная перемена могла сулить всем троим счастье? Прежде, мечтая поженить Эмму и Фрэнка, Уэстоны с тревогой думали о том, что старый джентльмен будет им препятствовать. Спор, обещавший разгореться между Энскомом и Хартфилдом, казался неразрешимым — мистер Уэстон, в отличие от супруги, не признавал этого прямо, но тоже обыкновенно завершал разговор не слишком обнадеживающе: «Поживем — увидим. Молодые люди сами отыщут выход из положения». В случае же с мистером Найтли подобные расплывчатые фразы были ни к чему. Будущее представлялось совершенно ясно. Ни одна из сторон не теряла ничего такого, о чем следовало бы упоминать. Никакая действительная трудность не стояла на пути влюбленных, ничто не требовало даже отсрочки их равноправного счастливого союза.
Предаваясь подобным размышлениям с ребенком на руках, миссис Уэстон ощущала себя счастливейшей женщиной на свете. А при мысли о том, что дитя скоро вырастет из первых своих чепчиков, ее радость, ежели такое было возможно, делалась еще сильнее.
