Фил долго смотрел на меня, его лицо было серьёзным. Потом он тяжело вздохнул, словно снимая с плеч невидимый груз.

– Чёрт с тобой! Ладно, забирай. Но без… Ты понял. Терпение Рамира и так висит на волоске. Не подливай масла в огонь.

– Понял.

Меня всегда завораживал ночной город. Я не могла налюбоваться яркими вывесками и многоэтажными зданиями, проплывающими за тонированным стеклом автомобиля.

– Всё хорошо? – спросил меня неожиданно Егор.

– Да. А что, должно быть что-то не так?

Он пожала плечами, не отрываясь от дороги. Его взгляд был тяжёлым, даже сквозь боковое зрение я это чувствовала.

– Мне не страшно с тобой ездить. Я уже тебе говорила, что ты не виноват в той аварии.

– Виноват. Я был за рулём.

– Нас столкнули с дороги.

– Я не сумел выйти из заноса.

Этот маленький спор начал уже надоедать. Я не сдержалась и ударила парня по плечу. Егор наконец-то повернул ко мне голову. На его лице виднелось недоумение.

– Мы же решили все проблемы оставить в прошлом. Зачем к этому снова возвращаться?

Егор слабо улыбнулся и вернул внимание на дорогу.

– Ты права.

Оставшийся путь мы провели в тишине. Она не была неловкой, скорее успокаивающей. Каждый находился в своих мыслях.

Я до сих пор не верила, что согласилась поехать к нему домой. Это нарушало все традиции, которым я должна была следовать. Но почему-то внутри я чувствовала освобождение, какое-то умиротворение. Словно всё, что я делаю, – правильно, так и должно быть. Вот только это совсем не так!

– Заходи, – Егор открыл дверь и пропустил меня внутрь квартиры.

Когда включился свет, я осмотрела всё вокруг. Квартира была не такой, как я представляла. Здесь не было современного ремонта, как в квартирах Фила и Стаса. Умеренная, даже слишком простенькая обстановка. Прихожая, прямо – гостиная с панорамным окном, две двери, видимо, в спальни. Чисто, почти пусто. Никаких лишних вещей, никаких следов той разгульной жизни Егора, о которой ходили слухи.

– Это не то, что я ожидала увидеть, – призналась я.

– Здесь мы жили с матерью. После смерти отца она не могла продолжать находиться в прежнем доме, где всё напоминало о нём. Руслан купил нам эту квартиру. В те времена это был люкс.

– Ты вырос здесь?

– Да. Потом, конечно, подзаработал и купил себе другую квартиру.

– Почему ты туда меня не отвёз?

Егор нервно почесал затылок.

– Это было бы неуважением к тебе.

Я прищурилась посмотрела на него, пытаясь понять ход его мыслей.

– Ты приводил туда девушек, - поняла я не сразу.

Егор неохотно, но кивнул.

Я бы точно не захотела спать на кровати, где он с другими развлекался.

– И много у тебя было их?

Брови Егора взлетели на лоб. Он смотрел на меня так, словно я задала ему самый сложный вопрос, ответ на который, возможно, и не существовал.

– Да.

– Пять?

Меня это совсем не интересовало, но вот видеть растерянность на лице этого самоуверенного парня меня очень забавляло.

Возможно, раньше он хвастался этим перед другими парнями, но рядом со мной точно не хотел обсуждать данную тему.

– Больше.

– Десять?

Он покачал головой.

– Двадцать?

Егор протёр переносицу, давая мне ответ этим жестом. С моих уст вырвался воздух со свистом.

– Саби, ради всего святого, давай не будем обсуждать это?

– Тридцать? – продолжала я, наслаждаясь его мучениями.

– Не знаю. Я не вёл список, – тяжело вздохнул он, облокачиваясь об стену. Будто мой допрос высосал из него все силы.

Мой взгляд зацепился за необычный предмет в углу гостиной, возле книжной полки.

– Это граммофон? – удивилась я, подходя ближе.

Старинный, деревянный, с огромной трубой-раструбом. На нём лежала аккуратная стопка виниловых пластинок.

– От отца остался, – коротко пояснил Егор, скидывая куртку.

Он подошёл, взял верхнюю пластинку, осторожно поставил её и завёл механизм. Сначала послышалось шипение, потрескивание, а затем полилась медленная, томная джазовая мелодия. Звук был тёплым, живым, совсем не таким, как из цифровых колонок.

Егор обернулся ко мне. В его глазах, отражавших мягкий свет, светилась какая-то неуверенная, редкая нежность.

– Саби, – он сделал шаг вперёд и протянул руку. – Потанцуем?

Я замерла. Это шутка? Совсем неудачная.

– Егор, я же не могу, – я опустила взгляд на свою больную ногу.

– Можешь, – сказал он твёрдо и забрал у меня костыль. – Со мной можешь всё.

Он не стал ждать моего ответа. Аккуратно, но уверенно обнял меня за талию и прижал к себе. Второй рукой взял мою ладонь. И прежде чем я успела что-либо понять, мои ноги оторвались от пола. Он просто поднял меня, держа на весу, но так естественно, будто мы и правда танцевали.

– Егор! – выдохнула я от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею руками.

– Расслабься, – прошептал он мне на ухо, и его голос, низкий и тёплый, смешался с музыкой. – Я держу тебя и ни за что не отпущу.

Мы закружились. Вернее, кружился он, плавно раскачиваясь в такт музыки, а я парила в его объятиях.

За огромным окном виднелся ночной город. Я закрыла глаза и прижалась щекой к его груди. Слышала стук его сердца – ровный, сильный. Чувствовала тепло его тела через тонкую ткань футболки.

Музыка стихла, сменившись на тихое шипение иглы. Егор медленно опустил меня на пол, но не отпустил. Его руки всё ещё обнимали мою талию, а взгляд стал серьёзным, почти мрачным. То волшебное спокойствие, что было у него в глазах секунду назад, куда-то испарилось.

– Сабина, – начал он, и его голос прозвучал непривычно тихо. – Мне нужно тебе кое-что сказать. То, что я должен был сказать давно.

– Что такое?

Он отвёл взгляд в сторону, к тёмному окну, но пото вернул его на меня.

– Про твою ногу. Врачи не рассказали тебе всей правды. Чтобы у тебя был стимул на реабилитации.

Мир вокруг замедлился. Звук моего собственного дыхания стал слишком громким в ушах.

– Что они не договорили мне? – мои губы еле двигались.

Егор снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидела такую боль и вину, что мне стало физически плохо.

– Перелом коленной чашечки был сложным. Слишком сложным. Реабилитация поможет ходить. Но… – он замолчал, сжав челюсть. – Но бегать, танцевать так, как раньше, ты больше не сможешь никогда, Саби. Ты навсегда останешься с хромотой.

Слова с болью крутились в моей голове: «навсегда», «хромота», «не сможешь танцевать».

– Нет… – вырвалось у меня хриплым шёпотом. – Нет, это неправда. Врач сказал… он сказал, что если хорошо постараться…

– Он лгал, Саби! – голос Егора сорвался. – Все лгали! Чтобы ты не сдалась. Прости, что сразу не рассказал. Я испугался.

Слёзы хлынули сами собой. Горячие, обжигающие, нескончаемые. Они катились по щекам, падали на его футболку, на наши сплетённые руки. Если бы не крепкая хватка Егора на моей талии, то я бы упала на пол.

Он молчал, а я просто стояла и плакала, чувствуя, как внутри рушатся мои планы. Думала, что смогу продолжить заниматься танцами, пока Егор будет на работе. Возможно, в будущем открою танцевальную школу, буду обучать детей, но всему этому пришёл конец.

– Прости… – произнес Егор, прижимая меня к себе, гладя по волосам. – Боже, прости меня, я должен был сказать раньше. Я не смог. Я боялся.

Я подняла заплаканное лицо. Он смотрел на меня, и в его глазах не было жалости. Была боль, разделяющая мою. Была ярость на весь мир.

Воцарилась тяжёлая тишина между нами. И в этой тишине вдруг прозвучали слова Егора, сказанные давно, в машине:

«– Ты можешь показать страсть через танец, но могу поклясться, что ты никогда не ощущала это своим телом».

Всю жизнь мне говорили, что можно, а что нельзя. Как сидеть, как говорить, как смотреть. «Дочь Гырцони должна…», «девушка из нашего рода не может…». Каждое желание, каждый порыв, каждая настоящая эмоция – всё это приходилось загонять внутрь, прятать под маской послушания и скромности.