Фигура Валентиниана, как и ранее Иовиана, была компромиссной. Во время обсуждения выдвигались и другие кандидаты. Одним из них был родственник Иовиана Януарий, другим Эквиций. Однако собравшиеся генералы явно не хотели утверждения династии, восходившей к Иовиану, и кандидатура Януария была отвергнута под предлогом того, что он находился в Иллирике и не мог быть немедленно представлен армии. Эквиций в это время командовал первой схолой скутариев, т. е. был в самом ближайшем окружении покойного императора. О его более ранней карьере ничего неизвестно, но он явно пользовался авторитетом в армии, о чем свидетельствует тот факт, что именно он вместе с чиновником Львом сумел успокоить солдат, недовольных избранием Валентиниана. Лев отвечал за денежное довольствие при магистре конницы Дагалайфе, и можно думать, что распоряжение деньгами и позволило ему успокоить солдат. Эквиций же мог действовать только в силу своего авторитета. Валентиниан не был связан родством с Иовианом, да и его военная карьера в основном прошла на Западе, и восточная армия, решавшая судьбу трона, его, по-видимому, почти не знала. Недаром его избрание вызвало недовольство солдат. Но, может быть, это даже сыграло на руку Валентиниану, которого в тот момент в Никее не было. Собравшиеся высшие офицеры восточной армии могли, в конце концов, сойтись на фигуре сравнительно малоизвестного офицера, чья кандидатура могла примирить соперничавшие группировки.

Непосредственным инициатором выдвижения кандидатуры Валентиниана был находившийся тогда в Галатии престарелый константинопольский сенатор и патриций Дациан, служивший еще Константину, а затем бывший одним из основных советников Констанция и имевший на него огромное влияние. Он написал письмо собравшимся на совет в Никее и предложил избрать Валентиниана. Дациан явно рассчитывал на то, что не имевший значительной опоры в армии, особенно в восточной, и достаточного опыта, не обремененный высокой культурой Валентиниан будет лишь марионеткой, за спиной которого станет править старая властная группировка и, может быть, именно он, Дациан. В пользу Валентиниана говорил и тот факт, что он, с одной стороны, был убежденным христианином, а с другой — не очень-то разбирался в религиозных проблемах и поэтому не мог принять сторону одной из внутрицерковных «партий». Кроме того, его христианство явно не было фанатичным, и это вполне устраивало языческих сторонников покойного Юлиана. О том, что эта фигура, действительно, была компромиссной и поэтому приемлемой для различных группировок, говорит то, что Валентиниана поддержали и магистр конницы Дагалайф, который несколько месяцев назад настаивал на избрании представителя галльской армии, и Аринфей, выдвигавший тогда же кого-то из соратников Констанция, и старый и верный соратник Юлиана Саллюстий Секунд, ранее отказавшийся от трона. Все трое явно представляли различные группировки, и теперь все они сошлись на кандидатуре Валентиниана.

Возможно, что уже при самом избрании Валентиниана ему было поставлено условие назначить себе соправителя. Во всяком случае, этот вопрос возник на первом же совете, созванном им сразу после армейской сходки. По-видимому, армейская верхушка, с одной стороны, боялась повторения опыта с Иовианом и хотела застраховаться в случае быстрого исчезновения императора, который был даже на 10 лет старше умершего августа, а с другой — стремилась не дать новому и сравнительно мало ей знакомому императору слишком много власти и обезопасить себя от его произвола. Это мнение хорошо выразил Дагалайф, который в своей речи, обращенной к новоизбранному императору, противопоставил его любовь к родственникам любви к государству (si tuos amas… si rem publicam). Его высказывание содержало в себе, по существу, целую программу, предусматривавшую и фактическую коллегиальность императорской власти, и избрание вторым императором человека, кто смог бы стать противовесом первому. Однако навязать Валентиниану какую-либо кандидатуру «любящего государство» собравшиеся офицеры не решились, и тот избрал соправителем своего брата Валента, бывшего на семь лет младше его. Сделал он это далеко не сразу. Сначала он возвел его в ранг трибуна и назначил главой императорских конюшен (это был довольно высокий придворный пост) и только 28 марта, когда армия прибыла в столицу и расположилась в предместье Константинополя, в ее присутствии торжественно провозгласил Валента своим соправителем. Больше месяца понадобилось Валентиниану, по-видимому, либо для зондирования мнения высших армейских чинов, либо для убеждения их принять кандидатуру его брата. Только подготовив почву и укрепив свою власть настолько, что никто не мог ему возразить, он торжественно в присутствии армии провозгласил Валента соправителем с титулом августа. Это означало, что Валент является не цезарем, подчиненным августу, а полноправным августом, полностью равным Валентиниану.

Валенту было уже 36 лет, но о его ранней карьере ничего не и шее г но. На службу он поступил, вероятно, только при Юлиане, а Иовиан взял его в свою личную гвардию. Армии Валент был, по-видимому, почти неизвестен, что и заставило Валентиниана медлить с его на значением. Делая своим соправителем брата, он сразу «убивал двух зайцев»: не нарушал принятого им обязательства взять себе равноправного соправителя, но в то же время это был близкий ему человек, в котором он был полностью уверен.

Вслед за тем оба августа поделили между собой Империю. При этом были разделены и высшие чины, и армия, и совет. При каждом императоре предусматривались свой консисторий, своя канцелярия, свое войско, своя столица. Валенту была предоставлена префектура Восток, включавшая все азиатские провинции, Египет и Фракию. Столицей его владений стал, естественно, Константинополь. Остальная часть Империи перешла во власть старшего брата. Она состояла из трех префектур: Иллирик, Италия и Галлия,[160] в целом приблизительно составлявших две трети всей Римской империи. Своей столицей Валентиниан избрал все же не Рим, знать которого относилась к нему весьма настороженно, а Медиолан. Отсюда он мог легче контролировать свои владения. К тому же его отношения с римской сенаторской аристократией с самого начала оказались довольно сложными.

В момент провозглашения Валентиниана положение Римской империи резко ухудшилось. Рейнская и дунайская границы стали ареной новых варварских вторжений. Британию разоряли пикты и другие северные племена, а ее побережье — сакские пираты. Волновалась Африка, Персидский царь, использовав смерть Иовиана, фактически разорвал договор с Империей и открыто высказал свои претензии на прежние владения Ахеменидов, т. е. на все азиатские провинции и Египет. Во многих случаях требовалось непосредственное вмешательство императора. И Валентиниан очень скоро понял, что он один не сможет решать все проблемы, вставшие перед Империей. Толчком к разделу государства могло также послужить его нежелание иметь рядом с собой реального соправителя. Взяв под свой контроль бо́льшую часть Империи, он мог здесь править беспрепятственно. В значительной степени повторилась ситуация 286–293 гг., когда существовала диархия Диоклециана и Максимиана и, так же как Диоклециан, Валентиниан считался старшим августом. Однако новая диархия отличалась от старой. В то время как Диоклециан и Максимиан являлись фиктивными братьями, Валентиниан и Валент были братьями настоящими. Для Диоклециана императорская власть была самоценной, даже в какой-то степени отделенной от персоны самого императора, для Валентиниана власть и личность были слиты воедино. Уже поэтому речи о назначении постороннего человека, о чем говорил Дагалайф, просто не могло быть. Империя, как и много десятилетий назад, считалась единой, но управляемой двумя августами. Однако на деле оба императора не только действовали самостоятельно (характерно, что после расставания они так ни разу больше и не увиделись), но и вели разную политику (по крайней мере, в религиозной области) и даже порой издавали законы, действовавшие только в одной части государства. Процесс децентрализации, начавшийся еще в III в., резко ускорился, и, может быть, даже можно говорить о его завершении.[161]