Будучи выдвиженцем армии, император никак не был связан с гражданским обществом. Сама же она, как об этом будет подробнее сказано позже, радикально изменилась. Это началось почти сразу после ее превращения в профессиональное войско при Августе, и с этого времени пути армии и народа расходились все больше В III в. во многом в результате реформ Септимия Севера армия стала «лифтом», поднимавшим наверх наиболее способных, храбрых и преданных солдат. После убийства Галлиена в 268 г. императорам не обязательно было иметь знатное происхождение. Они теперь обычно выходили из низов общества и поднимались наверх благодаря личным качествам и (или) удачному для них покровительству, а также складывающейся ситуации. И Диоклециан, и все его соправители вышли из низов балканского населения. Потомки Констанция Хлора уже приобрели некоторую знатность, как и порой хорошее по тем временам образование, но их происхождение было далеко не аристократическим. Не были никак связаны с аристократией и последующие императоры — от Иовиана до Грациана. Феодосий, по-видимому, принадлежал к провинциальной знати, но и его род был известен только до деда.[202] Уже одно это обстоятельство делало государя независимым от имперской аристократии.

С армией император был, конечно, связан гораздо больше. Если в гражданской сфере ему было достаточно приказать, не утруждая себя особыми объяснениями причины, то армия по-прежнему собиралась на сходки и император объяснял солдатам цель своего очередного предприятия. Конечно, это была чистая формальность, в какой-то степени дань традиции, но ее соблюдение показывало особую роль войска в эту эпоху. Императоры, озабоченные своей преемственностью, стремились как можно раньше связать своих наследников с армией. Это делали и Константин, и Валентиниан I. Последний после объявления августом своего сына Грациана почти сразу же взял его, несмотря на детский возраст, с собой в поход, чтобы он научился на практике военному делу, а в действительности, чтобы привязать воинов к своему будущему главнокомандующему. Грациан, однако, особого вкуса к военному делу не приобрел, и это сыграло роковую роль при его столкновении с Магном Максимом. При избрании же нового императора учитывался его (или его семьи) авторитет в армии. С другой стороны, военные реформы Диоклециана и его преемников привели к уменьшению прямого воздействия военных на государство и императора. Впрочем, и в этом плане многое определялось конкретной ситуацией. Валентиниан I во второй половине своего правления предпочел опираться не на военные «верхи», а на преданное ему лично окружение в гражданской администрации. Тот же Валентиниан, вынужденный под давлением генералов согласиться на избрание соправителя, избрал им собственного брата, что могло выглядеть издевательским ответом на генеральское требование. Однако, когда Валентиниан умер и у генералов (и части гражданских чинов, поддержавших генералов) оказались развязанными руки, они избрали императором малолетнего сына умершего императора Валентиниана II, и ни Грациан, ни Валент ничего с этим сделать не смогли. Во всяком случае, говорить об императоре лишь как о выразителе интересов генералитета или тем более как об игрушке в его руках невозможно.[203]

Император стоял над обществом. Понятие «господин», точнее — «наш господин», точно выражает отношение общества к императору. В восточной, грекоязычной, части Империи слово imperator давно уже переводилось как autokrator — самодержец, но в своей основе оно еще не содержало чисто монархического понятия, ибо в свое время так называли избираемого стратега, не имевшего коллеги. Но постепенно под влиянием эллинистических представлений грекоязычное население восточной части Римской империи все чаще стало называть императора basileus — царем. Из восточной части государства, во многом под влиянием церковных писателей, это понятие распространилось и на латиноязычном Западе, где императора стали называть гех (царь), а императрицу — regina (царица). Это свидетельствует о коренном изменении римского сознания. Одной из основных в римской системе ценностей было противопоставление «свободы» (libertas) «царству» (regnum). Кокетничанье Цезаря с царской диадемой стало непосредственной причиной его убийства. И императоры Ранней империи решительно отказывались от всякого намека на «царство», и под данные таковыми их не считали, полагая, что царям подчиняются только «варвары». Теперь же и римляне воспринимали своих государей именно как «царей». По римскому праву господином считался тот, у кого были рабы. Так что, именуя государя dominus noster, римляне как бы признавали себя его рабами.

Новое положение императора подчеркивалось и его внешним видом. Только он носил особую пурпурную одежду и сапоги, украшенные драгоценными камнями. С этого времени пурпур становится монархическим цветом. Голову императора украшала жемчужная диадема с большим драгоценным камнем. Сам он восседал на троне, при этом в одной руке держал особый жезл — скипетр, а в другой — «державное яблоко», символизирующее власть над всем «кругом земель». Римляне всегда были уверены в своем исключительном праве господствовать над всем миром, и orbis terrarum в их сознании совпадал с orbis Romanus, а последний — с pax Romana, т. е. вселенной, мирно процветающей под властью римского народа. Теперь все это было воплощено в одном лице — в императоре. И провозглашение нового императора, и всякое появление императора сопровождалось тщательно разработанным торжественным церемониалом. Особое положение императора частично передавалось и его окружению. Все, что имело отношение к его особе, получало эпитет «божественный» или «священный». Даже последний его прислужник наделялся таким эпитетом, и на него проливалась часть священной благодати, какой обладал сам государь. В присутствии императора никто не мог сидеть. Любой, кому он даровал аудиенцию, приближался к нему на полусогнутых ногах, а подойдя, целовал край его пурпурного плаща. Этот ритуал назывался adoratio. Он наглядно подчеркивал, что граница в обществе теперь проходит между государем и всем остальным обществом, чего никогда не было в античном мире, но было свойственно Востоку. Конечно, знакомство с восточными традициями оказало некоторое влияние на принятие обычая, выражавшего это отношение. Не случайно Диоклециан ввел обычай коленопреклонения после прибытия к нему персидских послов. Однако само по себе возвышение фигуры императора над всем обществом стало результатом естественного развития императорской власти, с одной стороны, и трансформации общества — с другой. Юлиан пытался вернуться к первоначальной простоте внешнего вида и поведения принцепса, но после его краткого правления все пошло по-прежнему.

Другим аспектом приобретения императорской власти и конкретным императором самодержавного и по сути надчеловеческого характера явилось подчеркивание его связей с божественным миром. Уже Диоклециан не ограничился покровительством богов, а фактически включил себя и своих соправителей в их мир. Он и его цезарь стали Иовиями, Максимиан со своим цезарем — Геркулиями. И после его отречения эта тенденция сохранялась. Когда императоры приняли христианство, государство стало восприниматься как земное отражение небесного царства, а император как земное воплощение небесных сил. Он стал богоподобным. Выше императора стоял только Бог. и только Он мог лишить его власти. Некоторые теологи даже сравни вали императора с Богом: каждый был властелином в своем царстве — Бог в небесном, император в земном. Поэтому всякое, даже мысленное покушение на императорскую власть (в том числе, например, гадание о судьбе императора) являлось не только государственным преступлением, но и святотатством. Особая связь с Богом позволяла императору решать как государственные, так и чисто церковные проблемы. Это, однако, не мешало тому, что в провинциях по-прежнему ежегодно избирали особых жрецов императорского культа, и каждое их вступление в должность отмечалось специальными играми.