Согласно общепринятым представлениям, во времена Домостроя[343] все женщины, включая княгинь, сидели в тереме, на женской половине дома или дворца, и не вмешивались в управление страной. Но нельзя утверждать, что они были полностью выключены из жизни. У царицы были свой двор и придворные — исключительно женщины. Одна очень известная представительница теремной Руси — придворная боярыня Морозова[344] — не побоялась бросить вызов самому государю.

^{Василий I и Софья Витовтовна. Акварель Ф. Г. Солнцева. Иллюстрация из издания «Древности Российского государства». Санкт-Петербург, Российская империя. Между 1820 и 1869 гг. Хранится в отделе редких книг и рукописей Нью-Йоркской публичной библиотеки. Нью-Йорк, США (The New York Public Library Digital Collections.)}

Жена Василия I Софья[345] правила княжеством по завещанию супруга, пока ее сын Василий II[346] не стал совершеннолетним (да и после, когда взрослый сын покидал столицу), и всю свою очень долгую жизнь серьезно влияла на управление государством. Она до конца расширяла московские владения; их с сыном неоднократно ссылали и возвращали обратно; он попал в плен к ордынцам, но мать смогла его выкупить за огромную сумму; его ослепили (и он получил прозвище Тёмный).

В 1451 г. (в 80 лет!) Софья успешно руководила обороной Москвы от татар, а когда они ушли, известила об этом сына (он в это время находился за Волгой).

Елена Глинская[347], мать Ивана IV Грозного, стала второй (после княгини Ольги) женщиной-регентом при малолетнем сыне. На троне Глинская провела последние пять лет своей жизни. Антропологи восстановили ее облик — она была очень привлекательна; оказалось, у нее были волосы цвета меди (их нашли в захоронении).

Именно Елена Глинская провела первую в истории России денежную реформу и ввела в государстве единую валюту. Это содействовало стабилизации экономики и бурному росту внутренней и внешней торговли. По велению Глинской в столице возвели самое передовое фортификационное сооружение, Китайгородскую стену с башнями и воротами — тот самый московский Китай-город (а для руководства работами наняли итальянцев).

Елена Глинская сделала очень много и во внешней политике, заключив на 60 лет перемирие со Швецией, на 5 лет — с Великим княжеством Литовским (Швеция обязалась не оказывать военной помощи Ливонскому ордену и Литве). Глинская принимала в Москве казанского хана Шигалея и его жену Фатьму-салтан, а позже встречалась с ней отдельно; заключила очень выгодный для России мир с королем Польши Сигизмундом I.

Кто знает, сколько бы она еще смогла сделать, если бы не неожиданная смерть в 30 лет. Современные ученые, изучив останки, высказали предположение, что Глинскую отравили ртутью. Но у этой версии есть оппоненты: ртуть в те времена входила в состав косметических средств и многих лекарств.

По мнению исследователя Золотой Орды В. В. Трепавлова[348], «происходя по отцу от Дмитрия Донского, Иван IV по материнской линии оказался прямым потомком Мамая — противника своего пращура на Куликовом поле»[349].

Откуда взялась такая странная версия? Мамай[350] — знаменитый ордынский военачальник, соперник Дмитрия Донского на Куликовом поле. Он не был Чингисидом, а значит, не мог быть законным ханом, но контролировал Золотую Орду через подставных правителей. После поражения от хана Тохтамыша[351] Мамай бежал в Крым, где и был убит. Его сыновья (по некоторым данным) перешли на службу к литовскому князю Витовту и получили земельные наделы. Но при чем тут Рюриковичи?

Все просто: Иван IV Васильевич Грозный — потомок Мамая через Глинских. Елена Глинская, мать Ивана Грозного, происходила из литовско-русского рода, который возводил себя к «князьям Мамаевым».

История княжеского рода изложена в Подлинном родослове Глинских князей, составленном в XVI в.: после разгрома в Донском побоище[352] сын Мамая Мансур-Кият перебрался в Литву к князю Витовту и получил за службу огромные владения по реке Ворскле, а сын Мансура Алекса (внук Мамая) положил начало роду, прозванному по городу Глинску, или Глиннице (ныне село в Сумской области).

Версию происхождения князей Глинских от Мамая подробно исследовал историк А. А. Шенников в работе «Княжество потомков Мамая (к проблемам запустения Юго-Восточной Руси в XIV–XV веках)[353]. Правдивость семейной легенды, по мнению историка, доказывается посланием хана Шейх-Ахмеда к живущим в Литве трем князьям Глинским в 1502 г., где автор называет их «Кият князья Мамаевы есте правыи дети»[354]. А. А. Шенников также ссылается на русскую летопись, которая называет Мамаем одного из рода Глинских — Ивана.

Подобное происхождение было достаточно престижным — множество аристократических родов на Руси являются потомками ордынцев. Впрочем, скептики полагают, что для повышения статуса Глинские могли мифологизировать свою историю. Как аргумент приводят факт, что она не попала в Государев родословец, а значит, уже в XVI в. к истории рода Глинских относились критически.

Поставить точку могло бы исследование ДНК Ивана IV, а без него однозначно утверждать, был или не был Иван IV Грозный потомком Мамая, нельзя. Зато частью фольклора остается красивый миф — символ переплетения русской и ордынской истории.

Сегодняшним восприятием отечественной истории мы во многом обязаны историкам XIX в., особенно Н. М. Карамзину. Его «История государства Российского»[355] не была первой, но именно он приоткрыл в нее дверь широкой публике. Пушкин писал: «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом»[356].

Труд историка во многом сформировал общепринятую по сей день концепцию истории России, но одновременно породил и множество заблуждений, влияющих на восприятие отечественной истории. Важно помнить, что русские правители в описании талантливого писателя являются не только реальными историческими, но и литературными персонажами.

Именно Карамзин создал привычный нам образ Ивана Грозного[357], показав на его примере, каким не должен быть монарх. Царствование после смерти первой жены Анастасии, брак с которой продлился 13 лет, в описании Карамзина представляет собой бесконечную цепь злодейств против всех слоев русского общества. Сам царь — не человек, а подлинный монстр. В гостиных XIX в. о его правлении читали, наверное, как в наше время смотрят «Игру престолов»[358].

Том, посвященный эпохе Грозного, реально потряс публику: «В своем уединении прочел я девятый том русской истории… Ну, Грозный! Ну, Карамзин! Не знаю, чему больше удивляться, тиранству ли Иоанна или дарованию нашего Тацита»[359], — писал К. Ф. Рылеев[360].