Внезапно он совершил пространственный скачок — использовал ту же способность, что была у меня. В следующее мгновение он материализовался за моей спиной, нанося удар.

Но я ждал этого. Мой собственный скачок переместил меня в сторону, и меч Ростовского рассек воздух. Я развернулся и атаковал, вкладывая в удар всю силу трех Рун.

Ростовский едва успел выставить блок. Сила удара отбросила Юрия на несколько шагов, и на его лице появилось выражение смесь удивленя и уважения.

— А ты сильнее, чем я думал, — признал он.

— Взаимно, — ответил я.

Мы снова сошлись в схватке. На этот раз бой был более яростным, более личным. Каждый хотел доказать свое превосходство, но наши силы были практически равны. Турисаз давала нам обоим одинаковые преимущества — высокую скорость, быструю реакцию и способность к коротким перемещениям.

Пот заливал глаза, дыхание участилось, но мы продолжали драться. Вокруг стоял гул — кадеты комментировали бой, подбадривали, улюлюкали и свистели. Для них это было шоу, демонстрация того, какими они могут стать, если проживут на Играх достаточно долго.

— Почему ты защищаешь их? — спросил Ростовский, блокируя мой выпад. — Слабых? Тех, кто все равно умрет?

— Потому что я еще помню, что значит быть человеком, — ответил я, переходя в контратаку.

— Сентиментальность, — он усмехнулся, уклоняясь. — Она тебя погубит.

— Возможно. Но я предпочту умереть человеком, чем жить чудовищем.

— Громкие слова! — Ростовский нанес серию быстрых ударов. — Дешевый пафос! Но мы оба знаем правду. Ты такой же, как я. Просто еще не готов это признать.

Его слова злили, потому что в них была доля истины. С каждым днем, с каждым убийством я чувствовал, как меняюсь. Как что-то темное росло внутри, питаясь чужой кровью и смертью.

Финальная атака была синхронной. Мы оба переместились навстречу друг другу, и наши мечи столкнулись с оглушительным треском. Сила удара была такой, что оба деревянных клинка не выдержали и сломались. Мы замерли, скрестив сломанные мечи перед собой и глядя друг другу в глаза. Тяжело дыша, вспотевшие и уставшие мы молча смотрели друг на друга и не хотели уступать.

— Ничья, — констатировал я.

— Пока ничья, — добавил Ростовский.

Вокруг раздались аплодисменты и крики. Кадеты были впечатлены увиденным. Но мы с Юрием не обращали на них внимания, продолжая смотреть друг другу в глаза.

— Командир, мы заключили союз, — напомнил Ростовский достаточно громко, чтобы слышали все окружающие. — И для меня договор в силе, несмотря ни на что!

— Для меня — тоже, — ответил я.

Мы одновременно опустили сломанные мечи и разошлись. Показательный бой окончился вничью, что было лучшим исходом для всех. Никто из нас не потерял лицо, оба показали силу, и команда увидела, что ее лидеры могут сотрудничать.

Юрий играл свою игру, но она не противоречила моей. Публичное подтверждение союза должно было успокоить команду, показать, что между нами нет открытой вражды. Более того, Ростовский во всеуслышание признал, что принимает мое лидерство.

Он был искренен, я чувствовал это, но не мог понять — радует меня его искренность или нет.

Сумерки подкрались к Крепости быстро и просочились в щели между камнями, как вода в трюм старого корабля. Древние стены, помнившие сотни закатов, жадно глотали последние крохи света, готовясь к окончательной капитуляции перед ночной тьмой.

Света факелов едва хватало, чтобы оттеснить темноту на расстояние нескольких метров. Огонь метался в железных кольцах, и его беспокойные отблески скользили по лицам сотен кадетов, собравшихся на главной площади Крепости. Казалось, что воздух вибрировал от напряженного ожидания, густого и осязаемого, словно предгрозовая духота.

С того утра, когда Гдовский сообщил о предстоящем собрании в Крепости, прошло уже три дня. Три дня томительного ожидания, наполненного рутиной тренировок и тревожными слухами.

После предупреждения наставника я прекратил ночную охоту на Тварей. Риск был слишком велик — не только для меня, но и для всей команды. Воевода искал виновных в ночных исчезновениях кадетов, и любая подозрительная активность могла привести к катастрофическим последствиям.

Но отказ от охоты дался мне нелегко. Каждую ночь я чувствовал зов леса, притяжение темных троп, где обитали Твари. Руны на запястье пульсировали, жаждая новой крови, новых жертв и новой силы. Мне снились бои с Тварями, и я просыпался среди ночи весь в поту, с дрожащими от напряжения мышцами и бешено колотящимся сердцем, словно тело бунтовало против навязанного покоя.

Каждый вечер после отбоя я крался к ручью — нашему с Ладой условленному месту встречи. Садился на берегу, слушал журчание воды и ждал. Но она не приходила.

Первый одинокий вечер я списал на случайность — возможно, ей не удалось выбраться из лагеря. Второй — на осторожность Лады после инцидента с насильниками. После третьего, когда она так и не появилась, тревога начала грызть меня изнутри, будто голодная Тварь.

Я даже обдумывал план проникновения в лагерь пятой команды. Это было безумием — территория каждого сектора охранялась, и появление нарушителя не прошло бы незамеченным. Более того, кадеты могли меня убить, но беспокойство за Ладу затмевало голос разума. Что, если с ней что-то случилось? Что, если кто-то узнал о смерти трех кадетов и решил ей отомстить?

В конце концов, я решил дождаться сегодняшних поединков в Крепости. Если Лада появится среди зрителей, значит, с ней все в порядке, а если нет, то придется действовать, несмотря на риск.

Стоя в толпе и оглядываясь в поисках знакомого лица, я чувствовал, как напряжение скручивает внутренности в тугой узел. Где она? Жива ли? И почему не приходила на встречи? Я продолжал вглядываться в море лиц. Сотни кадетов заполнили площадь, разделившись на группы по командам. Появления воеводы ожидали сотни красивых девушек, но я искал только одну — мою Ладу.

Наконец я увидел ее. Лада стояла среди кадетов пятой команды, целая и невредимая. Облегчение накатило такой мощной волной, что на мгновение закружилась голова. Она была жива. Она была здесь.

Наши взгляды встретились. Лада едва заметно кивнула и улыбнулась. Мое сердце пропустило удар, и я снова ощутил на губах вкус ее поцелуев, касание ее горячего тела, нежные пальчики на моей шее…

Возбуждающие воспоминания прервал громкий рев рога. Глубокий, вибрирующий звук прокатился над площадью, заставив кадетов замолчать и выстроиться ровнее. В воротах Башни появился воевода Игорь Ладожский. Он шел к возвышению медленно и размеренно, длинные полы серого плаща колыхались за его спиной, делая фигуру воеводы похожей на движущуюся тень.

За воеводой следовали наставники всех двенадцати команд. Гдовский шел пятым, его массивная фигура выделялась среди остальных. Лицо нашего наставника было непроницаемым, но я заметил, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Нам предстояло услышать что-то важное.

Воевода остановился в центре возвышения. Позади него вспыхнул огромный экран — один из технологичных гаджетов, которыми была полна Крепость. Я никак не мог привыкнуть к сочетанию древности и современности, магии и технологии, традиций и прогресса.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над площадью. — Три недели прошло с начала Игр. Три недели испытаний, потерь и побед. Настало время подвести промежуточные итоги.

На экране появилась таблица с результатами команд. Цифры светились холодным голубым светом, безжалостно ранжируя нас, словно живой товар на невольничьем рынке. Наша команда оказалась на пятом место. Мы поднялись на две позиции по сравнению с прошлой неделей, но все еще болтались в середина списка.

— Пятое место, — пробормотал Ростовский, стоявший неподалеку. — Могло быть и хуже…

Я промолчал, изучая таблицу. На первом месте расположилась третья команда — у них было меньше всего потерь и больше всего высокоранговых бойцов. Последнее занимала одиннадцатая команда — из восьмидесяти кадетов у них осталось меньше семидесяти.