Земные хищники, даже самые агрессивные, никогда не демонстрируют подобной нерациональной жестокости. Волк не убивает всех зайцев в лесу просто так — он охотится, когда голоден. Убивать всех подряд бессмысленно и нерационально. У хищников должны быть периоды насыщения, размножения, ухода за потомством, просто отдыха.

Мои пальцы машинально потянулись к запястью, где мерцали три Руны. Я получил их, убивая. Убивая Тварей, которые, возможно, поступали так же — убивали, чтобы получить Силу. Что, если за их агрессией стоят не хищнические инстинкты? Что, если ими движет нечто большее, чем банальный голод?

— А теперь давайте поговорим о Тварях, которые встречаются чаще всего, обсудим их сильные и слабые места, и оптимальную тактику в сражениях с ними.

Экран за спиной профессора снова переключился, отобразив две детальные схемы. На одной Твари были сгруппированы по размеру — от самых мелких, размером с кошку, до гигантов размером с дом. На другой — по строению тела: сколько конечностей, какие органы чувств, какое оружие. Убитый мною богомол находился в центре схемы, словно эталонный образец. Судя по ней, нас ожидали встречи с куда более крупными и опасными экземплярами.

Среди изображений я заметил даже легендарного змея, которого победил двадцатирунник Егорий Храбрый, спасший тем самым Великий Новгород от полного уничтожения. Эту легенду знал с детства каждый житель Империи. Легенду, которая, возможно, была абсолютно реальной историей.

— Начнем с самых слабых Тварей, именно с ними вам предстоит встретиться с наибольшей вероятностью…

Голос профессора доносился до меня словно сквозь вату. Я смотрел на картинки, одна за другой появляющиеся на экране, и задавал себе вопрос: почему информация о Тварях засекречена? Почему арии не изучают их в школе вместо лис, медведей и прочих зверей нашего мира, которые никогда не представляли для нас такой опасности, как Твари? Почему арии связаны клятвой, которая запрещает раскрывать эту информацию даже своим детям?

Это не имело смысла. Было вне логики. Если мы действительно воюем с Тварями, то знание о них должно быть общедоступным. Каждый ребенок должен знать, как выглядит потенциальный враг, какие у него слабые места и как от него защититься. Так поступило бы любое общество, по-настоящему готовящееся к войне, к борьбе за выживание вида.

Но у нас все было с точностью до наоборот — информация намеренно скрывалась, даже от тех, кто должен был сражаться с Тварями. А затем юных ариев собирали на Играх, и в ускоренном темпе скармливали знания, которые должны были быть частью военной подготовки с первых лет жизни.

Я закрыл глаза, сопротивляясь сонливости. Перед внутренним взором возникли глаза Твари, с которой я сражался в клетке. Мне показалось тогда, что она смотрит не как животное, а как существо наделенное разумом. В ней не было слепой ярости, там было что-то иное, что я не мог считать точно.

Я должен докопаться до истины. Во что бы то ни стало. И я обязательно это сделаю, чего бы мне это ни стоило.

Каменные стены Крепости вибрировали от непрерывного гомона тысячеголовой толпы, словно древний горн, раздуваемый дыханием сотен ртов. Вместо скромных столиков для голосования у подножия башни были подготовлены боевые арены — двенадцать каменных черных кругов.

Все мы собрались здесь ради одного — узнать результаты соревнований второй недели Игр. Семь дней, которые определили, кто из кадетов останется среди живых, а чьи изувеченные тела отправятся в огонь погребального костра.

Прошедшая неделя превратилась в бесконечную череду безликих дней, где каждый был подобен предыдущему, словно страницы одной и той же книги, читаемой снова и снова.

Утренний подъем до первых лучей солнца, когда мир еще дремал в объятиях ночи. Марш-бросок по лесным чащобам. Изнурительная тренировка, превращающая тело в налитый болью узел мышц. Бесконечные упражнения с холодным оружием, когда металл становился продолжением руки, и звон стали звучал в унисон с ритмом мерцающих на запястье Рун. А после обеда — монотонные лекции профессора Борецкого о тонкостях классификации Тварей, убаюкивающий голос которого клонил в сон. И каждую ночь — мои персональные охотничьи вылазки, ставшие темным ритуалом, утоляющим жажду риска и дарящим упоение от побед.

Лес за пределами Крепости стал моим храмом и моей исповедальней. Охота на монстров превратилась в своеобразную терапию — я убивал их столько, что давно сбился со счета. Их иссиня-черные туши усеивали окрестные чащи, словно темные цветы зловещего сада. С каждым вечером приходилось уходить все дальше от стен Крепости, пробираясь в самое сердце древнего бора, где еще оставались Твари, не успевшие спастись от моего клинка.

Ночная охота заострила мои ощущения — я различал малейший шорох в траве, улавливал тончайшие оттенки запахов, видел в темноте так, словно ночной лес был залит светом полной Луны. Руны изменяли меня неумолимо и необратимо. Я страшился этих изменений, постоянно прислушивался к себе, но не противился им, воспринимая их как неизбежную плату за обретение Рунной Силы.

Профессор Борецкий методично погружал нас в свою стихию — классификация Тварей. Мы постигали их иерархию, изучали анатомию до мельчайших подробностей, запоминали уязвимые места каждого вида. Днем я анализировал их на схемах и рисунках, а ночью видел воочию.

Твари, подобные той, которую я убил в клетке, больше мне не попадалась. Все другие создания были лишь бледными копиями, механическими марионетками, движимыми простейшими инстинктами: охотиться и убивать. И в этой примитивности таилась опасность — они были предсказуемы, но никогда не отступали.

Монотонная рутина затягивала нас в свои железные объятия, превращая существование в бесконечный цикл одинаковых действий. От этого механического бытия нас должен был вырвать предстоящий Отбор. Хотя называть его следовало бы иначе — узаконенной резней, санкционированным убийством, ритуальным кровопусканием. Древним словом «жертвоприношение», за которыми скрывались страшные реалии нашего прошлого.

За неделю я полностью реорганизовал нашу команду. Изучил каждого кадета, словно открытую книгу, в которой можно прочесть и сильные стороны, и слабости, и скрытые страхи. Я поделил команду на семь отделений по десятку бойцов, назначив во главе каждого лучших.

В число десятников не вошли ни Свят, ни Ростовский, ни Вележская. Это было сознательное решение — я не хотел позволять им создавать собственные группы влияния и контролировать кадетов напрямую. Они были слишком амбициозны для роли младшего командного состава, и слишком умны, чтобы довольствоваться вторыми ролями. Каждый из них видел себя командиром, и эту жажду власти нужно было держать под контролем.

Дрессировка команды проходила без скидок на усталость или слабость. Я требовал выкладки на сто процентов, полной самоотдачи, когда каждый удар мечом был вопросом жизни и смерти. Большинство подчинялись командным окрикам и пламенным речам, прогнувшись под моим ежедневным прессингом. Но находились и такие, с кем приходилось разговаривать на более понятном языке — языке силы.

Физические аргументы оказались наиболее убедительными и универсальными. После нескольких показательных разборок с зачинщиками мелких бунтов, команда обрела необходимую сплоченность. Страх стал цементом, скрепляющим нашу группу — способ примитивный, но весьма эффективный.

К моему удивлению, Ростовский исполнял приказы беспрекословно, общаясь со мной подчеркнуто вежливо. В этой показной учтивости сквозило плохо скрываемое соперничество — я постоянно видел в его глазах холодный расчет, словно он прикидывал оптимальный момент для удара в спину. Его располагающая улыбка была маской, за которой таился хищник, терпеливо выжидающий момент для атаки.

Вележская превратилась в ледяную статую. Она исправно посещала построения, следила за дисциплиной среди девушек, поддерживала во всем, но смотрела сквозь меня, словно я перестал для нее существовать. А все тепло и симпатию выплескивала на Свята, расцветая подобно подснежнику на весеннем солнце, когда он появлялся рядом.