Этот театр одного актера забавлял и раздражал одновременно. Каждое утро после возбуждающих снов я остро жалел о решении отвергнуть девчонку. Регулярный секс был бы весьма полезен для снижения агрессии, которую я реализовывал, охотясь на Тварей. Вынужденное воздержание изнутри точило не меня одного — я видел голодные взгляды, которыми обменивались парни и девушки во время тренировок.
Сексуальная неудовлетворенность усиливалась с каждым днем, и кадеты образовывали пары, ища утешения в объятиях друг друга. В этих союзах смешивались искренние чувства и желание сбежать от реальности, хотя бы на время забыв о смертельной опасности, которая висела над нами дамокловым мечом.
Строгие запреты наставников пока сдерживали напор, как дамба сдерживает весенний паводок. Но я понимал — вскоре плотина рухнет, и тогда ночной лес превратится в огромный бордель под открытым небом, где чувственность смешается с отчаянием, а страсть начисто сметет страх перед наказанием.
Гдовский предоставил мне полную автономию, храня загадочное молчание о критериях оценки работы кадетов. Он строго следил лишь за соблюдением расписания, но начисляемые ежедневно баллы держал в строжайшем секрете. Это была азартная игра с неизвестными правилами и невидимыми картами, ставкой в которой была чья-то жизнь.
Каждый вечер я видел, как наставник что-то записывает в толстом гроссбухе, но попытки выяснить систему оценок разбивались о его невозмутимый взгляд. Неведение становилось дополнительным инструментом давления — мы работали вслепую и выкладывались по полной в надежде не оказаться в рядах аутсайдеров.
Князь Ладожский медленно поднялся на возвышение, прервав поток моих мыслей. Его могучая фигура отбрасывала длинную тень в лучах заходящего дня, тень, которая казалась физическим воплощением его власти.
— Добрый вечер, будущие воины Руси! — произнес воевода, и его голос прокатился над площадью, заглушив шум. — Пришло время подвести итоги и узнать, кто достоин продолжить путь ария, а кому суждено стать удобрением для матушки-земли.
Три громадных экрана на стене Башни ожили, демонстрируя турнирную таблицу. По прихоти судьбы или злой иронии небес наша команда с номером семь оказалась на седьмой позиции. Весьма посредственный результат, который грозил большими неприятностями в ближайшем будущем.
На площади воцарилась тишина, каждый просчитывал свои шансы и силился понять систему оценки. Вглядываясь в светящиеся цифры, я понял, что означало соседство шестого и седьмого мест. Кадетам наших команд предстояло скрестить мечи друг с другом.
Самым сильным в нашем отряде ожидаемо оказался я — три Руны давали неоспоримое преимущество. А самым слабым — Мария, хрупкая девушка из Смоленска, которая с самого начала попала в тройку кандидатов на роль жертвы в этом кровавом спектакле.
Противниками, занявшими шестое место, оказались бойцы десятой команды. Их слабым звеном стал юноша из Тверского апостолного княжества — Игорь Савостинский. Я поймал взгляд Свята и увидел, как его лицо мрачнеет, словно перед грозой. В глазах друга отразилась целая буря эмоций — от удивления до глубокого отчаяния.
— Что случилось? — тихо спросил я, толкнув его локтем. — Ты его знаешь?
— Мы три года за одной партой просидели, — глухо ответил Свят, не отрывая взгляда от экрана. — Учились вместе. Вместе озорничали, вместе зубрили уроки, даже порно вместе смотрели. Хороший парень… И отличный друг…
Голос Свята дрожал от едва сдерживаемых эмоций. На его скулах вздувались желваки, а пальца на рукояти меча мелко подрагивали.
— Хорошие парни не выживают на Играх Ариев, — я пожал плечами. — Расскажи о его боевых навыках. Это важно.
— Не калечь его, умоляю, — попросил Свят, не ответив на вопрос, и положил руку мне на плечо. — Он не заслужил мучений. Убей быстро, как ты умеешь…
Я уже давно понял, что на Играх нет места сентиментальности, но убивать друга Свята… Это станет еще одним испытанием, и я чувствовал, как внутри меня вновь закипает противоречие между желанием выжить и остатками человечности.
Ладожский объявил о начале боя. Никакой интриги не предвиделось — исход был определен еще до начала боя. Я точно знал, чем все закончится, и это знание ложилось на меня непосильным грузом. Двенадцать пар бойцов застыли друг перед другом в ожидании сигнала Рога. Ожидание тянулось невыносимо долго. Время словно замедлило свой бег, превращая минуты в часы, а часы — в секунды.
Толпа бесновалась, как стадо диких зверей перед кормлением. Наверное, так же неистовствовали зрители Колизея, наблюдая за гладиаторскими боями или травлей людей голодными львами. Тысяча глаз жаждала крови, арии потеряли человеческий облик, превратившись в озверевшую толпу.
Я взошел на арену, и Игорь принял боевую стойку напротив меня. Он глядел настороженно, но без тени страха. Его зеленые глаза горели решимостью — он пришел умереть достойно, как подобает воину. Это вызывало искреннее уважение и одновременно усиливало чувство вины, вызванное предстоящим убийством.
Внешне Савостинский напоминал Свята — те же русые волосы, темно-зеленые глаза, высокие скулы и волевой подбородок. Он мог бы стать сердцеедом, покорителем девичьих душ, но судьба уготовила ему иной финал — быть убитым ради получения руны на потеху возбужденной толпе ровесников.
Проревел Рог, и Рунное поле вспыхнуло, изолировав нас от безумствующих зрителей. Мы видели сквозь мерцающее неоновое поле искаженные азартом лица кадетов и наставников, но звуки доносились приглушенно, словно сквозь толщу воды. Этот полупрозрачный купол создавал иллюзию интимности происходящего, словно нам предстояло исполнить танец смерти только для самих себя.
Я сделал пробный выпад, оценивая противника. Парень явно уступал мне в мастерстве — его движения были резковаты, а стойка не совсем правильная. Даже владей он тремя Рунами вместо одной, победить меня все равно бы не смог. Неравенство сил было очевидно, и это только усиливало горечь предстоящего убийства.
— Ты же понимаешь, чем закончится наш бой? — спросил я, не спеша обходя его по кругу.
Этот психологический прием был жесток, но мне нужно было убедиться, что Игорь осознает неизбежность своей смерти. Лучше пройти через стадию принятия еще до начала настоящего боя.
— Догадываюсь, — парень кивнул, сохраняя концентрацию. — Но сдаваться не собираюсь. Умру, как воин, а не как овца на бойне!
В его голосе не было бравады или ложной храбрости. Он признавал факты, но был исполнен непоколебимой решимостью стражаться. Игорь Савостинский был готов принять смерть, но лишь на своих условиях.
— Уважаю, — я кивнул. — Покажи тогда, как дерутся в Твери!
Я намеренно выбрал этот подход — дать ему возможность проявить себя, умереть не жертвой, а бойцом. Возможно, это была моя попытка оправдаться перед самим собой, но я искренне желал, чтобы парень умер достойно.
Он атаковал — быстро, но предсказуемо. Сделал классический выпад прямо в грудь, отработанный мной на сотнях тренировок. Я легко отразил удар и контратаковал, сдерживая силу. Зачем раскрывать истинные возможности перед соперничающими командами? Каждое движение, каждый прием анализировался десятками внимательных взглядов.
Савостинский владел мечом, как прилежный ученик — технически грамотно, но без единения с оружием, которое приходит только с годами напряженных тренировок. Его блоки были правильными, но запоздалыми, удары — сильными, но предсказуемыми. Это был воин, который еще не слился со своим клинком в единое целое.
— Ты не показываешь настоящей мощи, — с досадой произнес он после нескольких обменов ударами. — Почему?
— Ты не боишься смерти, — ответил я и сделал неспешный выпад.
— Передай привет Святу, — Игорь попытался атаковать с фланга, меняя стиль. — И скажи, что я не подвел нашего классного наставника!
Последняя просьба умирающего. Слишком добрый для этого мира… Неужели доброта стала недостатком, слабостью, от которой нужно защищать друзей? Какой же извращенный мир мы создали!
