Ее глаза блестели в свете звезд, дыхание участилось. Обхватив ладонями мое лицо, она прильнула к губам — страстно, требовательно, настойчиво. Я ответил на поцелуй, чувствуя, как внутри разгорается пламя желания. Она прижалась ко мне всем телом, вставив бедро между ногами. Сознание затуманилось, а реальность сузилась до ощущения ее влажных губ и горячих рук.

Мы сбросили рубашки почти одновременно. В призрачном лунном свете ее кожа казалась фарфорово-белой, а изгибы тела — совершенными. Она была прекрасна — как смертоносный хищник, как занесенный над головой меч, как Руна, пульсирующая на запястье противника.

Я целовал ее шею, ключицы, спускался ниже, к упругим грудям. Ирина тихо постанывала, запрокинув голову, и впиваясь пальцами в мои плечи. Она опустилась на колени, ее руки скользнули к поясу моих штанов, развязали шнуровку, нырнули внутрь, и я застонал. Закрыл глаза и погрузился в экстаз, ритмично двигаясь навстречу девчонке.

И вдруг тут что-то изменилось. Словно в голове щелкнул переключатель. Новая Руна — Турисаз, символ бури, разрушения и защиты — вспыхнула на запястье, мгновенно изменив мое восприятие. Я начал чувствовать Ирину иначе — не только ее возбуждение, но и истинные намерения. Так же отчетливо, как я чувствовал Тварей в лесу.

Озарение ударило под дых, словно кулак Рунника: я ей безразличен. Совершенно. Вележская сделала ставку на перспективного самца. Древнейшая женская тактика, старая как само человечество — выбрать сильнейшего для получения защиты и продолжения рода. Не симпатия, не чувство, даже не похоть — холодный расчет, умело замаскированный под неуемную страсть.

И мое желание погасло. Мгновенно. Как будто его и не было. Пришло четкое понимание, что доверять Вележской нельзя. Если завтра верх возьмет Ростовский или кто-то еще, она с легкостью отставит меня в сторону и заменит фаворита на более перспективного.

Я взял Ирину за руки, прервав откровенные ласки, и поднял с колен. Она смотрела на меня удивленно и настороженно. Признаваться девчонке, что раскусил ее, было бы слишком недальновидно. Пришлось пойти на хитрость и высказать мысли, которые меня волновали, но не были истинной причиной моего решения.

— Я не могу, — мой голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Я уже потерял слишком многих! Не хочу ни с кем сближаться! Не здесь, не на Играх! Не переживу, если потеряю еще и тебя…

Вележская прищурилась, внимательно посмотрела мне в глаза и раскусила мою ложь так же легко, как я — ее.

— Ты первый, кто мне отказал! — с яростю выпалила она и отстранилась. — Так отказал! Ты совершил ошибку, Олег! Большую ошибку!

Она наклонилась, рывком подняла с земли свою одежду и быстрым шагом пошла прочь. Мое сердце колотилось как бешеное — от притока адреналина и неспадающего возбуждения. Я смотрел на ее соблазнительную фигуру и проклинал себя последними словами. Идеалист удов…

— Ты об этом пожалеешь! — спокойно бросила Вележская, обернувшись, а затем растворилась в темноте.

Погода на Ладоге испортилась, дул прохладный ветер, несущий запах хвои и дыма погребальных костров. Облака низко нависали над Крепостью, обещая скорый дождь. В их серой массе то и дело мелькали просветы, сквозь которые пробивались лучи солнца, опадая на землю размытыми золотистыми пятнами.

Я стоял на плацу рядом с наставником Гдовским, подняв взгляд к серому небу. На неровный строй кадетов, в котором я сам стоял еще вчера, мне смотреть не хотелось. Немытые головы, незаплетенные косы, кое-как застегнутая одежда, сутулые спины.

Не строй чистокровных ариев, а сброд безруней! Мне предстояло командовать этим сбродом, превратить их в подобие боевой единицы. И то, что я видел, вызывало лишь омерзение.

— С сегодняшнего дня, — голос Гдовского звучал размеренно и жестко, словно удары молота по наковальне, — начинаются обещанные командные состязания. Рейтинговая система проста: каждый кадет по результатам прошедшего дня получает индивидуальную оценку — от нуля до десяти. Команда получает средний балл. По итогам недели самые слабые кадеты из каждой команды бьются на арене. За право на жизнь.

По рядам пробежал шепоток, быстро стихший под тяжелым взглядом наставника. Страх — великий мотиватор, и наставник умел им пользоваться мастерски.

— Ваш командир в представлениях не нуждается, — Гдовский кивнул в мою сторону, и все взгляды обратились на меня. — С сегодняшнего дня он — моя правая рука, и вы должны исполнять его приказы с тем же рвением, с которым исполняете мои!

— И какие у него права? — задал вопрос княжич Белозерский, огромный детина с постоянно кривящимся в ухмылке ртом и маленькими, глубоко посаженными глазками.

— Царь и бог для вас я, — Гдовский улыбнулся, демонстрируя идеально ровные белые зубы, словно оскал хищника перед прыжком, — а Псковский — моя длань! Олег — ваш командир, кадет, и вправе требовать от вас всего, что не противоречит правилам и моим приказам!

Наставник повернулся ко мне.

— Кадет Псковский, принимай командование! — Гдовский усмехнулся. — Сегодня вы бежите без меня — буду ждать вас на поляне!

И наставник растворился в воздухе.

Я оглядел строй кадетов, шумящих теперь, словно торговки в базарный день. Разговаривали все сразу, не слушая друг друга, будто нарочно создавая хаос и вызывая раздражение.

Мое восприятие изменилось или раньше я не замечал этого, сам находясь внутри строя, как рыба не замечает воды, в которой плавает?

Мне нужно было завоевать их уважение. А сделать это я мог, лишь посеяв страх в душах. Сразу, с первого дня. С первого приказа. Показать силу и уверенность, стать тем, за кем они пойдут — если не по доброй воле, то из страха.

— Тишина! — рявкнул я, активировав Руны.

Золотистое свечение охватило мое запястья, и я почувствовал, как по телу разливается сила, как упругие волны энергии расходятся от меня во все стороны. Но шум не стих — демонстрация неподчинения была явной и вызывающей. Я понимал, что это проверка, попытка нащупать границы моей власти и моего терпения. И я не собирался ее проваливать.

— Представляться мне не нужно, — начал я, когда стало относительно тихо, — поэтому начну с требований, которые обязательны к исполнению. Пару слов о дисциплине. Мы не в армии, но когда говорит старший, разговоры в строю не допускаются. Если возникает горячее желание меня перебить, то засуньте свой язык в собственную задницу!

Кадеты возмущенно зашумели. Но я ждал этого момента, как охотник ждет, когда жертва приблизится на расстояние выстрела.

— Разговоры прекратить! — рявкнул я, и приказ возымел действие, но лишь на краткий миг.

Через несколько секунд шум возобновился, и громче всех говорил Белозерский. Он потешался надо мной, используя нелицеприятные эпитеты и обсценную лексику. Театрально прикрывал рот ладонью, словно в дешевом спектакле, но говорил достаточно громко, чтобы его услышали стоящие рядом и, разумеется, я.

Я улыбнулся — холодно и безжалостно. Воздух вокруг меня начал вибрировать, как марево над раскалённым камнем. Руны на моем запястье вспыхнули, мир на мгновение смазался, как размытая акварель под дождем, и я оказался рядом с шутником.

Я намеренно ударил слабо — три Руны давали мне серьезное преимущество, и я легко мог сломать ему шею. Но устраивать показательную казнь в первый же день не входило в мои планы. Белозерский, кубарем покатился влево, сбивая с ног соседей, как фигуры в городках.

— Всем встать! — приказал я. — Выровнять строй!

Кадеты исполнили приказ с поспешностью, которая еще недавно показалась бы мне невозможной, и уставились на меня, широко раскрыв глаза, будто увидели впервые. В их взглядах читалось потрясение, словно они только сейчас осознали, что я — не просто один из них, получивший временную власть, а человек с которым нужно считаться. Я с удовольствием наблюдал за вытянувшимися от удивления лицами. Кто-то из девчонок не удержался и тихо присвистнул.