Я помолчал, подбирая слова.

— Я думаю, что каждый делает свой выбор. Ты выбрал остаться человеком. Вележская выбрала выживание. Оба выбора имеют свою цену.

— И какая цена у моего выбора?

— Возможно, жизнь. Без третьей руны твои шансы на выживание снижаются с каждым днем. Но ты сохранишь то, что для тебя важнее жизни — человечность.

— А Ирина? Что она потеряла?

— Часть себя. Ту часть, которая могла бы колебаться, сомневаться, жалеть. Она стала сильнее как воин, но слабее как человек.

Мы помолчали, глядя на темную стену леса. Где-то вдали ухнула сова, и ее крик эхом прокатился по верхушкам деревьев.

Неожиданно Свят обнял меня за шею и развернул лицом к себе.

— А ты? — он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы. — Что потерял ты?

— Себя, — честно ответил я. — Я меняюсь, Свят! И с каждым днем — все больше и больше. Четыре руны! Четыре шага от человечности! Но я хотя бы осознаю это. А Ростовский… Он упивается своим падением.

— Я не хочу становиться таким, — прошептал Свят. — Ни как он, ни как ты. Ни даже как Ирина.

— Тогда найди свой путь. Способ остаться собой и выжить. Если такой существует. Но помни — осуждать других за их выбор легко. Труднее понять и принять.

Я спрыгнул с ограды, осознав, что больше ничем не могу ему помочь. Каждый должен пройти свой путь, сделать свой выбор.

— Ты нужен мне, Свят! — сказал я, положив руку ему на плечо. — Нужен как никто другой! Просто выживи в этом удовом аду, ладно?

Свят кивнул, но остался сидеть на прежнем месте.

Я ушел прочь, оставив его наедине с его демонами. У меня же были свои — четыре золотые Руны на запястье, жаждущие новой крови. И пятый — обет мести, ради исполнения которого я был готов пролить моря этой крови.

Кошмар накатил словно цунами, поглощая остатки утреннего эротического сна. Я стоял на вершине горы трупов — изуродованных и окровавленных тел, сложенных в чудовищную пирамиду. Десять рун на моем левом запястье пылали нестерпимым золотым светом, озаряя мертвые лица под моими ногами.

Свят лежал прямо передо мной — глаза закрыты, на губах застыла кривая усмешка. Рядом с ним — Лада, ее прекрасное лицо было искажено предсмертной мукой. Даже Ростовский нашел свое место в этой пирамиде смерти — его циничную ухмылку я узнал бы среди тысячи других.

Я поднял руки к небу. С них капала густая и вязкая кровь Тварей. Капли падали на мертвые тела, прожигая одежду и кожу, словно угли в погребальном костре. На задворках сознания прозвучал рев — не человеческий и не звериный, а нечто среднее. Это был мой собственный голос, искаженный до неузнаваемости.

Проснулся я резко, словно вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Холодный пот покрывал все тело, а руки дрожали мелкой, противной дрожью — это были последствия слишком реалистичного кошмара.

Предрассветная тьма еще окутывала палатку. Через щели в пологе пробивались первые, робкие проблески зари. Скоро прозвучит утренний рог, но пока лагерь спал, погруженный в обманчивое спокойствие.

Я сел, обхватив голову руками. Кошмар был не просто сном — это было предупреждение. Или предвидение. С каждой новой Руной граница между сном и явью становилась все тоньше, а видения — все реалистичнее. Иногда мне казалось, что я теряю связь с реальностью, что грань между Олегом-человеком и Олегом-чудовищем стирается окончательно.

Взгляд упал на левое запястье. Четыре руны мерцали в полумраке, пульсируя в такт сердцебиению. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — четыре шага от человечности. Четыре ступени на лестнице, ведущей в бездну. Каждая из них была оплачена кровью, каждая меняла меня на фундаментальном уровне.

С каждой новой руной что-то умирало во мне. Сначала — страх перед убийством. Потом — сомнения в необходимости насилия. Затем — жалость к противникам. И наконец — способность видеть в других людях нечто большее, чем средство получения Рунной Силы.

Спальный мешок Свята был пуст. Мысль о друге заставила подняться и выйти из палатки. Прохладный утренний воздух обжег легкие, прогоняя остатки сна. Я знал, где его искать — все последние дни он проводил в одном и том же месте, словно наказывая себя одиночеством.

Тверской сидел на поваленном стволе у границы леса, обхватив колени руками. В предрассветных сумерках его фигура казалась сгустком тьмы, неотличимым от окружающих теней. Только шумное, неровное дыхание выдавало в нем живого человека.

— Опять не спится? — спросил я, подходя ближе.

Свят вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись, словно он приготовился к удару.

— Отстань, — глухо ответил он.

Я сел рядом, не обращая внимания на его недовольство. Ствол был влажным от росы, холод проникал сквозь одежду, но это помогало окончательно проснуться. Некоторое время мы молчали, глядя на темную стену леса.

Лес выглядел мирным, почти безобидным в предрассветных сумерках. Трудно было поверить, что в темной чаще бродят Твари, встреча с которыми может оказаться последней.

— Ты теряешь форму, — тихо произнес я. — Вчера на тренировке двигался как старик. Реакция никудышная, удары слабые. В таком состоянии на арене ты продержишься минуту, не больше.

— Какая разница? — Свят пожал плечами. — Все равно сдохну. Если не в это воскресенье, так в следующее. Или через месяц во время очередного отбора.

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о ком-то другом. Это пугало больше, чем открытое отчаяние. Человек, смирившийся со смертью, уже наполовину мертв.

— Разница есть — я не хочу терять друга!

Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете его осунувшееся лицо, темные круги под глазами и трехдневная щетина смотрелись отталкивающе. Свят выглядел на десять лет старше своего возраста. Глаза, когда-то полные жизни и юмора, теперь были тусклыми, словно зеленые радужки подернулись пеленой.

— Друга? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Ты уже не тот Олег, которого я считал другом. Ты стал похож на них. На Ростовского. На всех этих упырей, для которых чужая жизнь — просто ресурс!

Его слова били больнее любого меча. Потому что в них была заключена правда. Я действительно изменился, и мы оба это знали.

— Я делаю то, что должен, чтобы мы выжили!

— Мы? — Свят усмехнулся. — Или ты? Скольких еще ты готов принести в жертву ради своей мести?

Я молчал. Ответ был очевиден — всех. Я был готов пожертвовать кем угодно ради возможности добраться до Апостольного князя Псковского. Мысль об этом больше не пугала меня, как раньше.

— Знаешь, что самое ужасное? — продолжил Свят, снова отворачиваясь. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты стал таким. Твоя семья… То, что с ними сделали… Любой бы озверел…

Воспоминания нахлынули против воли. Изуродованные тела отца и братьев. Младшая сестра, которую… Я тряхнул головой, отгоняя образы. Нельзя позволять прошлому захватывать разум. Не сейчас.

— Но понимание не означает принятие, — закончил Свят. — Я не могу стать таким, как ты. Не хочу.

Я молчал, потому что чувствовал — Святу нужно выговориться.

— Вележская тоже изменилась, — продолжил он тише. — Или я просто не знал ее настоящую. Как она могла просто подойти и зарезать Анну? На ее лице ни один мускул не дрогнул!

В его голосе звучала боль. Свят любил Ирину — может, не так страстно, как я — Ладу, но глубоко и искренне. Хладнокровное убийство, совершенное Вележской, стало для него ударом, от которого он все еще не оправился.

— Анна была обречена. Ирина лишь прекратила ее мучения.

— Не ври себе! — Свят резко встал. — Она сделала это ради руны! Ради силы! А ты отдал ей приказ, чтобы проучить меня! И сам бы сделал то же самое!

— Да, — признал я. — Сделал бы. Но не ради руны. А чтобы стать сильнее. Чтобы получить больше шансов выжить и защитить других, оставшихся в живых!