— Красивые слова, — Свят покачал головой. — Они прикрывают обычное убийство!

Он был прав. И неправ одновременно. На Играх граница между милосердием и жестокостью стиралась. Быстрая смерть вместо долгой агонии — это милосердие или расчет? Убийство ради получения силы — преступление или необходимость?

Прозвучал утренний рог, возвещая начало нового дня. Его протяжный звук прокатился над лагерем, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев. Скоро кадеты начнут выползать из палаток, умываться и строиться на утреннюю поверку.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я, поднимаясь.

— В чем? — настороженно спросил Свят.

— В выживании. Твоя и всей команды. Но для этого ты должен вернуть боевую форму. Вновь стать тем воином, каким ты был еще недавно.

— Я не могу… — Свят помотал головой. — Не хочу становиться таким, как вы…

— Тогда ты умрешь. И Ирина тоже. Думаешь, она справится без тебя? Думаешь, ей будет легко, когда тебя не станет?

Я нанес удар ниже пояса, но удар эффективный. Я был уверен, что Ирина справится, был уверен, что она не любит Свята, чувствовал это, но лгал ради спасения.

Тверской дернулся, словно от пощечины, и его руки сжались в кулаки.

— Не смей…

— Смею. Потому что это правда. Ты можешь сколько угодно упиваться своими моральными принципами, но они не защитят тебя на арене. Не спасут Ирину, когда на нее нападут. Не помогут выжить никому из нас.

Я встал лицом к Святу и положил ладони ему на плечи.

— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я наслаждаюсь тем, кем стал? Каждую ночь я вижу их лица — всех, кого убил. Слышу их голоса. Но я продолжаю идти вперед, потому что должен. Потому что если остановлюсь, если позволю себе слабость — умрут те, кто мне дорог.

Свят молчал, но я видел, что мои слова достигли цели. В темно-зеленых глазах напротив мелькнуло сомнение.

— У нас осталось три дня, — продолжил я. — Три дня, чтобы подготовиться. Ты можешь провести их, жалея себя. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Выбор за тобой.

Я развернулся и пошел к лагерю. Семя сомнения было посеяно. Теперь нужно было дать ему прорасти. План, который я придумал вчерашним вечером, был жестоким, но необходимым. Свят должен был сломаться, чтобы собраться заново. Иначе он точно погибнет.

День начался как обычно — построение, перекличка, завтрак. Но в воздухе витало напряжение. Три дня до очередных боев на арене и, главное — отбора, в котором будут участвовать все кадеты. Три дня, чтобы подготовиться к победе. Или проигрышу.

Гдовский провел перекличку быстро, почти небрежно. Его мысли явно были заняты чем-то другим. После того, как кадеты разошлись на завтрак, он подозвал меня.

— Псковский, задержись.

Я подошел к наставнику.

— Что с Тверским? — спросил он без предисловий.

— Сломлен морально. Не может принять ужесточившиеся правила игры.

— И что ты планируешь с этим делать?

Я удивленно посмотрел на него. Обычно Гдовский не интересовался внутренними проблемами команды и, тем более — судьбой конкретных кадетов. До этого момента я считал себя единственным исключением.

— У меня есть план.

— Надеюсь, эффективный. Потеря еще одного двухрунника сильно ударит по нашим позициям.

— Он не просто двухрунник. Он мой друг.

Гдовский усмехнулся.

— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!

Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?

Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.

Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.

— Нужно поговорить, — сказал я.

Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.

— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.

Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.

— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?

Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.

— О Святе.

Ухмылка стала шире.

— А, наш славный моралист. Что с ним?

— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.

— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.

Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.

— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.

— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?

Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.

— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?

— Нет. Но других вариантов не вижу.

— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?

— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.

— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.

— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.

— Даже если он попытается тебя убить?

— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!

— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!

Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.

Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.

Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.

Но сегодня все было иначе. Сегодня я собирался разрушить последние стены, защищающие душу моего друга. Ради его же блага. По крайней мере, так я говорил себе.

Я стоял в центре, наблюдая за тренировкой. Свят занял место у кромки леса, вяло отбивая атаки своего партнера — тщедушного кадета из числа явных аутсайдеров. Даже отсюда было заметно, насколько он потерял форму — движения замедленные, реакция запоздалая, удары слабые.

— Стоп! — скомандовал я громко.

Учебные бои прекратились. Все повернулись ко мне, ожидая указаний. Некоторые опустили мечи с явным облегчением — утренняя тренировка была изматывающей.

— Тверской, выйди в центр!

Свят медленно двинулся ко мне, едва волоча ноги. В его глазах читалось безразличие ко всему происходящему. Плечи опущены, спина сутулая — полная противоположность тому парню, каким он был еще неделю назад.

— Остальные — в круг. Сейчас я покажу вам, как не надо драться.

По рядам пробежал шепоток. Кадеты образовали широкий круг, с любопытством глядя на нас. Некоторые перешептывались, строя догадки о происходящем.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Свят.

Вместо ответа я поднял тренировочный меч и направил его на Тверского.

— Защищайся.

— Я не буду с тобой драться.

— Будешь, — я сделал выпад, который Свят лениво отбил. — Потому что иначе я тебя покалечу!

Следующий удар был жестче, хотя я дозировал силу. Свят отступил, с трудом удержав равновесие. Его движения были неуклюжими, словно он разучился сражаться.