Она произнесла последнюю фразу, глядя куда-то поверх наших голов, словно обращалась к кому-то невидимому. А затем встряхнулась, словно возвращаясь из какого-то глубокого внутреннего пространства.

— Каждая из этих рун, — продолжила Анна, — представляет собой не просто символ. Это канал, через который течет сила жизни. Когда целительница активирует руну, она не просто использует какую-то абстрактную «магию». Она становится проводником энергии, которая циркулирует во всем живом. Можно сказать, что мы — лишь посредники между пациентом и самой жизнью.

Она приложила ладонь к груди, словно прислушиваясь к биению собственного сердца.

— Руны появляются на нашем запястье не одновременно, — Анна медленно провела пальцами по своим серебряным символам. — Каждая следующая требует особого испытания, особой жертвы. Для получения Лагуз целительница должна вылечить смертельно больного, но при этом принять часть его страданий на себя. Для Ингуз — спасти того, кого, по всем законам природы, спасти уже невозможно. Для Йеры — исцелить врага, причинившего вред ей или ее близким. А для Дагаз…

Она замолчала, и ее взгляд затуманился, словно она смотрела куда-то далеко за пределы этого зала.

— Для Дагаз целительница должна быть готова отдать свою жизнь за другого. Не просто рискнуть — а осознанно пойти на смерть, чтобы кто-то другой мог жить.

Анна сделала паузу и медленно оглядела аудиторию.

— Это не просто слова. Не просто красивая метафора, — ее голос упал до хриплого шепота, который, тем не менее, был слышен в самых дальних углах зала. — Любой акт целительства — это отдача части своей жизненной энергии другому. Моя мать, которая тоже была целительницей, объясняла это так: когда мы исцеляем, мы делимся частичкой своей души. Ее нельзя вернуть — она навсегда остается с исцеленным. И в каждом, кого мы спасли, живет часть нас самих.

В голову пришла странная мысль. Целительницы теряют душу, излечивая, также, как теряем мы, убивая. Сколько частиц своей души она уже отдала за эти годы. И как много осталось от той Анны Новгородской, которой она была когда-то?

— Каждый акт исцеления требует от целительницы отдачи части собственной жизненной силы. Чем серьезнее рана, тем больше жизненной энергии нужно отдать. Лечение смертельных ран может сократить жизнь целительницы на годы. Целительницы обладают особым статусом. Они освобождены от участия в Играх Ариев и других боевых испытаниях. Убийство целительницы — тягчайшее преступление, караемое уничтожением всего рода убийцы. Поэтому мы обязаны сохранять нейтралитет в конфликтах между родами и не должны отказывать в помощи раненому арию, даже если он враг нашего рода.

— Это древний закон, установленный еще Олегом Мудрым, — пояснила Анна. — Он понимал значение целительниц для выживания Империи. Без них даже самые могущественные рунные воины оставались уязвимыми. Особенно учитывая, что боевые руны часто провоцируют агрессию и безрассудство. Молодые рунники чаще всего гибнут не от ран, нанесенных Тварями, а от собственной самонадеянности, заставляющей их бросаться в бой без оглядки на последствия.

Она обвела взглядом притихший зал, и я почувствовал, как этот взгляд на мгновение задержался на мне. Словно она знала о моих ночных вылазках, о том, как я охочусь на Тварей, игнорируя опасность.

— Целительницы — это сдерживающий фактор, — продолжила она. — Мы не только лечим раны, но и предотвращаем необдуманные поступки. Мы — голос разума в мире, где слишком много силы и слишком мало мудрости.

— А правда ли, что целительницы живут дольше боевых рунников? — спросил кто-то из задних рядов.

— И да, и нет, — Анна задумчиво прикоснулась к серебряной подвеске на шее. — Теоретически, продолжительность нашей жизни сопоставима с высшими рунными — она доходит до ста пятидесяти лет. Но лишь теоретически. Каждое серьезное исцеление сокращает этот срок. Мне сорок, и я уже отдала примерно тридцать лет жизни, отпущенной мне Единым. Так что умру я, скорее всего, раньше моих сверстников с боевыми рунами на запястьях. Это цена, которую мы платим осознанно. Когда я кладу руки на рану и чувствую, как жизненная сила перетекает из меня в пациента, я знаю, что отдаю часть себя. Свое время, свои возможности, свое будущее. Но это особое чувство — его описать сложно…

Она произнесла это спокойно, без тени сожаления, словно говорила о чем-то обыденном — вроде погоды за окном.

— Это цена, которую я готова платить, — добавила Анна с мягкой улыбкой. — Ведь каждый спасенный мной человек стоит этих потерянных лет!

Прозвучало слишком пафосно и слащаво, чтобы быть искренним, но многие девушки в зале выглядели впечатленными. В их глазах читалось благоговение.

— Еще вопросы? — спросила Анна, оглядывая аудиторию.

Я поднял руку. Анна кивнула, и я встал.

— Олег Псковский, — представился я. — Могут ли целительницы восполнить потерю человечности из-за получения боевых рун?

Анна смотрела на меня долго и так пристально, словно видела насквозь — со всеми моими страхами, сомнениями и темной пустотой, которая расширялась внутри с каждым новым убийством.

— Нет, кадет Псковский, — наконец ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала печаль. — Склонность к социопатии — плата рунников за Силу, которой они обладают. Мы можем лишь облегчить духовные страдания, но не вернуть способность к эмпатии. То, что отдано рунам, вернуть невозможно.

Я кивнул и сел на место. Ответ был ожидаемым, но от этого не менее болезненным. Значит, мои ощущения меня не обманывают. Мне придется жить с этой растущей пустотой до конца дней — пустотой, которая постепенно поглотит все человеческое, что еще осталось во мне.

— Есть проверенный способ сохранить свою человечность даже с множеством боевых рун на запястье, — внезапно добавила Анна, и ее взгляд снова нашел меня среди множества лиц. — Привязанность. Любовь. Сострадание. Эти чувства могут стать якорем, удерживающим вас от превращения в бездушное орудие убийства.

Слова княгини упали в мое сознание тяжелыми камнями. Любовь? Как может любовь помочь там, где бессильна рунная магия? Перед глазами возник образ Лады. Возможно ли, что зарождающееся чувство к ней — мой якорь? Мой шанс не потерять себя окончательно? Или это просто иллюзия, которую наш разум создает, цепляясь за последнюю возможность остаться человеком?

Я не знал ответа, но чувствовал, что слова целительницы не были пустым звуком. В них скрывалась истина — возможно, та самая, что поможет мне пережить Игры Ариев и остаться собой.

Вечер окутал Крепость влажной пеленой тумана, который стелился над землей, скрывая очертания предметов и притупляя звуки. Костры мерцали тусклыми оранжевыми пятнами, свет пламени не мог пробиться сквозь молочную мглу больше чем на несколько шагов. Темные силуэты дежурных кадетов расплывались, а их голоса звучали приглушенно, словно доносились из-под толщи воды.

Сумерки постепенно сгущались, превращаясь в ночь. Небо над лагерем было затянуто облаками, отчего тьма казалась особенно плотной и осязаемой. Она надвигалась из леса, как живое существо, поглощая один силуэт за другим, пока не осталось ничего, кроме оранжевых пятен костров и тяжелой тишины.

Третий рог давно прозвучал, отправляя кадетов в палатки, и лагерь погрузился в сон, хотя для некоторых ночь только начиналась. Эта ночь обещала стать особенной — ночью тайных союзов, скрытых встреч и крови.

Я лежал в палатке, разглядывая брезентовый потолок, прислушивался к дыханию спящих товарищей и ждал, пока все уснут. Ночная прохлада проникала внутрь, принося свежесть и влагу. Казалось, лес глубоко вдыхал туман, чтобы выдохнуть его рассветной росой.

Невидимые для глаз часы отмеряли секунды, и когда настал нужный момент, я бесшумно поднялся, взял меч и, аккуратно раздвинув полог, выскользнул наружу.

Десятники покидали лагерь по одному, с интервалом в несколько минут, растворяясь в темноте, словно призраки. Семеро лучших бойцов нашей команды — те, кого я выбрал для ночной охоты на Тварей, те, кому суждено было стать сильнее или умереть уже сегодня.