— Раны командира не смертельны, — продолжил гнуть свою линию Ростовский. — Можно остановить кровь и залечить порезы. Нет смысла убивать того, кого можно спасти!

— Уверен? — Гдовский усмехнулся. — А вдруг внутреннее кровотечение? Вдруг я задел важный орган? Может, милосерднее прекратить его потенциальные страдания?

— Если рана окажется действительно смертельной, то я его добью, — кивнул Юрий. — Но не раньше. Убивать четурехрунника на всякий случай — глупость и расточительство.

Интересный ответ. Ростовский не отказался от убийства категорически, но и не бросился выполнять предложение наставника. Он оставил себе пространство для маневра, не вызвав лишних подозрений.

— Есть желающие с гарантией получить вторую руну? — Гдовский усмехнулся и медленно оглядел кадетов. — Или даже третью! Добейте, и ваша совесть будет чиста — если удары в спину здорового товарища около нужника или в душе считаются нормой, почему бы не добить истекающего кровью?

Желания добить меня не выразил никто, и я вздохнул с облегчением — сражаться за свою жизнь не придется. По крайней мере здесь и сейчас.

Ноги подогнулись, и я мягко осел на траву. Голова кружилась, а в ушах звучал тонкий комариный писк, который пробивался сквозь бесцветную неосязаемую вату, заполонившую пространство вокруг меня. Глаза заливала кровь. Моя кровь. Неужели Гдовский еще и по голове меня приложил⁈

— Носилки для вашего командира! — приказал он. — И побыстрее, пока он не истек кровью окончательно!

— Есть! — заорал Свят, принимая командование. — Десятники Курский и Ямский, срубите две тонкие березки! Живо!

Десятники бросились в подлесок, где росли молодые деревья. Мечи со свистом врубились в тонкие стволы и снесли их одним ударом. За считанные минуты парни соорудили примитивные носилки — две длинные жерди с натянутыми между ними рубашками.

— Аккуратнее! — командовал Свят. — Ростовский, бери за ноги, под коленями! Я возьму голову и плечи. Игорь, поддержи поясницу! Поднимаем на три… Раз, два, три!

Меня подняли с земли — осторожно, стараясь не тревожить раны. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, но я не стонал и лишь крепче стискивал зубы. Показывать слабость было нельзя — я оставался командиром, пусть и выведенным из строя.

Парни аккуратно уложили меня на носилки. Ветки тревожили раны, но это было меньшее из зол. Главное — добраться до лагеря и остановить кровотечение, иначе я действительно отдам душу Единому.

— В лагерь! — скомандовал Свят, они с Ростовским схватили носилки и понесли меня в Крепость.

Гаснущий мир покачивался в такт их шагам. Я смотрел в свинцовое небо, где собирались грозовые тучи. Это был подходящий фон для моих мрачных мыслей. Гдовский преподал мне жестокий урок — показал истинную разницу в силе. Но зачем? Чтобы показать, кто в доме хозяин? Нет, он действовал слишком театрально, слишком демонстративно. Сначала изранил меня на глазах у всех, а потом предложил Ростовскому добить. Это была проверка на вшивость, но не только для Юрия. Гдовский преподал урок всем нам, и прежде всего — мне.

— Гдовский — сам Тварь, воспитатель удов! — со злостью произнес Свят и сплюнул в сторону.

— Потерпи еще немного, — сказал Ростовский неожиданно мягко. — Раны не опасные, заживут быстро. С четырьмя рунами на запястье ты восстановишься уже завтра!

Ирония судьбы. Еще вчера я чувствовал себя сильным, почти непобедимым. Четыре руны, лидерство в команде, уважение товарищей. Гдовский за пару минут показал, что все это — иллюзия. Что я все еще слаб и бесконечно далек от обладания настоящей силой. Что нужно оставаться человеком, даже владея ей, даже с десятком рун на запястье.

Мир перед глазами померк окончательно в тот момент, когда мы пересекли границу нашего сектора.