Воздух был пропитан ароматами, от которых рот наполнялся слюной. Длинный стол ломился от яств — запеченная дичь с золотистой корочкой, копчености всех видов, паштеты в глиняных горшочках, свежие овощи, зелень. Настоящий пир, достойный дворца апостольных князей, а не походного лагеря кадетов на Играх Ариев.

— Не стойте как истуканы! — рявкнул Гдовский, подталкивая нас внутрь. — Дармовая еда сама себя не сожрет!

Его грубоватый юмор разрядил обстановку, и кадеты начали рассаживаться группами вокруг столов. Я отметил, что распределение уже не было таким строгим, как в первые дни, когда все держались исключительно рядом со своими земляками. Теперь границы размылись, перемешались. Вместе сидели лишь явные союзники, а враги — подчеркнуто отдельно.

— Присаживайся, командир, — раздался низкий голос за моей спиной. — После боя с Тварью тебе нужно восстановить силы и отдохнуть. Такие схватки выматывают не только тело, но и дух.

В голосе наставника, обычно насмешливом и ехидном, я уловил искренние нотки отеческой заботы, но не позволил себе обмануться. На Играх Ариев любое проявление слабости или доверия могло стоить жизни.

Я занял свое место и наполнил глиняную кружку из ближайшего кувшина. Напиток оказался холодным, с легкой горчинкой и насыщенным ароматом меда и хмеля. Он приятно освежал и странным образом помогал смыть внутренний осадок от пережитого за день.

Хотелось просто выключиться на несколько часов и погрузиться в простые плотские радости. Забыть о завтрашних испытаниях, о возможной смерти, о том, что каждый новый день может стать последним.

Руны на запястье ровно пульсировали в такт с ударами сердца, будто упрекая меня за эти мысли. Напоминали, кто я и зачем здесь нахожусь. Машина для убийств. Инструмент выживания. Воплощение мести.

Вокруг меня шумно рассаживались кадеты — переговаривались, смеялись, тянулись к блюдам с едой. Смех звучал натянуто, нервно, словно они сами не верили в свою беззаботность, но все-таки это был смех живых людей, не сломленных, не сдавшихся. Тех, кто пережил еще один день на Играх.

Мы не были единым целым, не были настоящей командой — это особенно ясно демонстрировало отсутствие искренних поздравлений в мой адрес. Ни один из кадетов нашей команды не подошел ко мне, чтобы пожать руку, хлопнуть по плечу, поднять кружку с пивом за мое здоровье или новообретенную Руну. Каждый был сам за себя, и только за себя.

Слева и справа от меня привычно устроились Тверской и Вележская. Они молчали, чувствуя мое настроение, и не лезли с расспросами или поздравлениями. Это стало нашей традицией — держаться вместе, быть единой триадой среди разрозненной массы кадетов. Крохотный островок если не дружбы, то хотя бы взаимопонимания в море всеобщего недоверия.

Гдовский встал из-за стола и обвел нас хмурым, оценивающим взглядом. Разговоры мгновенно стихли, будто по команде. Какими бы расслабленными ни чувствовали себя кадеты, они помнили, кто здесь обладает реальной властью.

— Арии! — голос наставника прозвучал неожиданно громко. — Выборы командира были не просто формальностью. Вы сдали первый серьезный тест. На взрослость. На социальную зрелость. На умение оценивать не только физические качества, но и лидерские. И вы его позорно провалили!

Улыбки исчезли с лиц, последние шепотки стихли. Повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов да приглушенными голосами, доносящимися из соседних секторов, где праздновали другие команды.

— Вы провалили этот тест! — повторил Гдовский, повышая голос до командного рыка. — Провалили не потому, что выдвинули недостойных кандидатов! Не потому, что из них двоих выбрали не того! А потому, что голосовали, даже не задумываясь, как будете жить под началом будущего победителя! Почему командовать должен именно он! Чем он лучше или хуже других! Вы голосовали так, будто за вас все будут решать другие: командиры, воеводы или Твари!

Его слова, резкие и обидные, вонзались, как стрелы, заставляя многих потупиться, а некоторых — вспыхнуть от возмущения. Но никто не осмелился возразить. В глубине души каждый осознавал, что наставник прав. Голосование было фарсом, данью традиции, а не осознанным выбором.

— Делайте выводы, арии! — продолжил Гдовский после выверенной паузы. — Последствия своего выбора вы испытаете на собственной шкуре! Вы вспомите мои слова, когда начнутся командные испытания, и ваша жизнь будет зависеть от действий командира. От того, насколько умело он распорядится имеющимися ресурсами, насколько точно просчитает ситуацию, насколько верно расставит приоритеты!

Он взял пузатый глиняный кувшин, наполнил свою кружку до краев и поднял ее над головой.

— Скажу пару слов об испытании, выпавшем на долю командиров, — голос Гдовского неожиданно стал тише, зазвучал мягко и доверительно. — Это было испытание на храбрость. Психологически крайне сложно войти в клетку к Твари, глядя ей в глаза, зная, на что она способна. Еще сложнее — позволить ей смертельно себя ранить, намеренно подставиться под удар, чтобы затем прикончить ее и взять следующую Руну.

Он сделал глоток из кружки и медленно обвел взглядом притихших кадетов.

— Запомните на будущее! Нельзя предсказать точно — достаточно ли будет рунной силы убитого ария или Твари для взятия очередной Руны! Всегда есть риск. Всегда есть неопределенность. Вы можете убить десяток слабых Тварей и не получить даже намека на новую Руну. А можете одним удачным ударом сразить Тварь высокого ранга — и третья, а то и четвертая Руна расцветет на вашем запястье.

Краем глаза я заметил, как вздрогнул Свят. Он-то видел, в каком состоянии я вернулся из клетки — окровавленный, с разорванной одеждой, едва способный стоять на ногах. Он знал, какой ценой мне досталась Турисаз. И помнил, через какую боль прошел сам, чтобы получить свою Уруз.

— Все, хватит официоза! — Гдовский сделал широкий приглашающий жест. — Приступим к ужину! Ешьте, пейте и отдыхайте. Завтра вам понадобятся все ваши силы.

Братчина так и не стала тем, чем должна была быть по замыслу. Мы не обменивались тостами и шутками, не рассказывали историй из жизни до Игр, не пели песен, как это было принято у наших предков. Мы просто ели — жадно, сосредоточенно, почти благоговейно, словно не были уверены, что этот ужин не последний.

Периодически я бросал взгляды на Ростовского, который расположился в дальнем конце стола, окруженный своими сторонниками. Он держался так, будто ничего не произошло, будто поражение на выборах ничуть его не задело. Громко смеялся, пил, рассказывал что-то, активно жестикулируя. Но его глаза, холодные и настороженные, выдавали истинные чувства. Они то и дело обращались в мою сторону, и в них читалась затаенная, но от того не менее опасная злоба.

Я отметил, как хорошо он держит лицо. Как умело скрывает свои истинные эмоции под маской беззаботного веселья. Это был опасный противник — хитрый, расчетливый, умеющий ждать своего часа. И он наверняка не забудет сегодняшнего поражения. Не простит мне победы. И будет ждать случая, чтобы вонзить меч в спину.

Юрий Ростовский — прагматичный и целеустремленный человек. Именно по этой причине он может стать ценным союзником. Если правильно разыграть карты, если предложить ему то, от чего он не сможет отказаться.

— Пойдем прогуляемся, — предложила Вележская, улучив момент, когда Свят убежал отлить.

Снаружи дышалось легче. Воздух, пропитанный ароматами хвои, влажной земли и прелой листвы, наполнял легкие свежестью. Над головой раскинулось звездное небо — ясное, глубокое, с мириадами ярких звезд, каких не увидишь в городе.

Я задрал голову, но Вележская не позволила мне любоваться звездами. Она настойчиво взяла меня за руку и потащила в лес. Я не сопротивлялся и даже хотел этого — намерения девушки были прозрачны и возбуждающе прекрасны.

— Я не знаю, будем ли мы живы завтра, и потому хочу чувствовать себя живой сегодня, — уверенно произнесла Ирина, прижав меня к стволу огромной сосны, когда мы оказались в лесу.