Я кивнул.

— Ты в ней уверен? — тихо спросил Гдовский, подавшись вперед.

— Уверен, — ответил я, хотя знал Ладу всего несколько дней.

— Хорошо. Вернемся к началу нашего содержательного диалога. Что случилось с Муромским? И не вздумай снова врать!

— Тварь убила, — ответил я, глядя наставнику прямо в глаза. — Это правда. Распорола живот когтями. Он умирал в муках.

— Умирал, говоришь? — Гдовский прищурился. — А третья руна на запястье Ростовского ночью во сне загорелась? Когда он одногазового змея душил? Или, может, Единый снизошел с Великого Древа и даровал ему ее за красивые глаза?

Я снова промолчал. Что я мог сказать? Что Ростовский добил умирающего товарища? Что я чуть не убил за это его самого? Что в нашей команде начинается раскол?

Гдовский какое-то время изучал меня, барабаня пальцами по столу. Звук был мерный, гипнотический, как капли дождя по крыше.

— Знаешь, Псковский, — наконец сказал он, — ты неплохой командир. Жесткий, решительный, способный добиваться поставленных целей. Но у тебя есть одна проблема.

Он встал и подошел к пологу и раздвинул его, глядя на плац, где все еще стояли кадеты.

— Ты пытаешься сохранить человечность в мире, где она — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Это благородно. Это достойно уважения. И это тебя погубит. Так что бери пример с Ростовского — убив смертельно раненого товарища, он поступил целесообразно!

Я тоже поднялся.

— Если я полностью потеряю человечность, то ради чего тогда сражаться?

Гдовский обернулся, и на его лице появилось странное выражение — не то жалость, не то понимание.

— Ради жизни, кадет. Просто ради жизни. Все остальное — философия для тех, кто может себе ее позволить.

Он вернулся к столу и сел.

— Ладно, хватит лирики. Что касается твоих ночных похождений — официально я ничего не знаю. Но воевода в ярости из-за потерь. Если пропажи продолжатся, он может принять радикальные меры. Ты меня понял?

— Так точно, наставник.

— И еще. Следи за Ростовским. Парень получил третью Руну и может возомнить себя равным тебе. Это опасно. Не только для тебя, но и для единства команды.

— Я держу ситуацию под контролем.

Гдовский скептически хмыкнул:

— Надеюсь. Потому что если в команде начнется резня, отвечать будешь ты. Персонально. Головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Свободен, кадет. Сегодняшнюю тренировку проведешь сам. Я буду занят — готовлю отчет для воеводы. Вечером в Крепости состоится внеочередное собрание. Явка обязательна.

— Есть, наставник.

Я развернулся и направился к выходу, но он остановил меня.

— Псковский? Та девчонка, ради которой ты убил троих… Она того стоила?

Я обернулся и встретил его серьезный взгляд.

— Двоих, третьего она сама добила. И да. Стоила.

Гдовский кивнул.

— Тогда не жалей о сделанном. Но будь осторожен. Любовь на Играх — самая опасная слабость. Она делает нас зависимыми. А зависимость на Играх приводит к смерти.

С этими словами он отвернулся, дав понять, что аудиенция окончена. Я вышел из палатки, щурясь от яркого утреннего солнца. Туман окончательно рассеялся, и день обещал быть ясным.

Кадеты сохраняли строй, но дисциплина явно начала хромать: до меня доносились негромкие разговоры и смешки.

— Вольно! — скомандовал я. — Десять минут на сборы, затем тренировка на нашей поляне!

Строй мгновенно рассыпался. Парни и девчонки заспешили к палаткам, обмениваясь впечатлениями и строя догадки о причинах утреннего построения. Свят и Вележская подошли ко мне.

— Ну что? — спросил Свят с беспокойством. — Гдовский в курсе?

— Догадывается, — коротко ответил я. — Но доказательств у него нет.

— А Ростовский? — Вележская кивнула в сторону Юрия, который беседовал с десятниками. — Он теперь опасен вдвойне.

— Справимся, — отрезал я. — Но держитесь настороже.

Тренировка на поляне началась как обычно. Солнце поднялось выше, прогревая воздух и высушивая росу на траве. Кадеты разбились на пары и приступили к отработке базовых приемов. Лес наполнился стуком деревянных клинков, криками и тяжелым дыханием сражающихся — привычными звуками, сопровождашими боевую подготовку.

Я прошелся между сражающимися, поправляя стойки и указывая на ошибки. Работа командира была рутинной, но необходимой. Каждый неотработанный прием, каждая неисправленная ошибка могли стоить жизни в реальном бою. Можно было бесконечно убеждать себя, что жизнь кадетов не стоит ничего, потому что большинство из них все равно погибнет, но правила на Играх могли измениться в любой момент.

Я остановился среди парней и девчонок из отряда Муромского. После гибели Данилы нужно было назначить нового десятника. Мой выбор пал на Федора Росинского — крепкого парня с хорошими боевыми навыками и врожденным чувством дисциплины.

— Отставить бой! — приказал я. — Федор, подойди!

Росинский кивнул и подбежал ко мне.

— Слушаю, командир!

— С этого момента ты десятник вместо Муромского. Отряд хорошо тебе известен, — я указал на десять кадетов. — Отвечаешь за их подготовку и дисциплину. Справишься?

Парень выпрямился, и на его лице появилось выражение гордости, смешанной с тревогой.

— Так точно! Не подведу!

— Надеюсь. Приступай.

Я огляделся в поисках достойного противника для спарринга. Взгляд остановился на Ростовском. После вчерашнего инцидента между нами повисло напряжение, которое чувствовали все.

Команда ждала — что будет дальше? Открытый конфликт? Показательная расправа с моей стороны? Или холодная война, которая рано или поздно выльется в кровопролитие?

Я решил, что лучший способ разрядить обстановку и сгладить сомнения — провести с ним показательный бой. Пусть все увидят, что мы можем сражаться друг с другом, не пытаясь убить.

— Ростовский! — позвал я.

Он обернулся, и на его лице появилась та самая полуулыбка, которая всегда меня раздражала.

— Да, командир?

— Предлагаю спарринг. Ты и я. Давай покажем остальным, как должны драться трехрунники.

— С удовольствием, — его глаза вспыхнули ярче. — На стальных мечах или деревянных?

Парень пошел на явную провокацию. Стальные мечи означали риск серьезных травм или даже смерти. Учитывая вчерашние события, это был вызов.

— Я не удами меряться предлагаю, а тренировку, — ответил я спокойно. — Деревянные.

— Как скажешь, командир, — Ростовский пожал плечами, но в глазах промелькнуло разочарование.

Мы взяли тренировочные мечи и вышли в центр поляны. Остальные сражения прекратились — все хотели посмотреть на схватку двух сильнейших бойцов команды. Кадеты образовали широкий круг, негромко переговариваясь и делая ставки.

Встав друг напротив друга, мы синхронно активировали Руны. Неоновое сияние охватило наши тела, создавая вокруг едва видимую ауру Силы, а на запястьях вспыхнули Руны. Три руны против трех — я впервые сражался с равным противником.

Ростовский атаковал первым — провел стремительный выпад, целящий в грудь. Я парировал и тут же контратаковал, проверяя его защиту. Деревянные мечи встретились с громким треском, и я почувствовал силу удара Юрия. Да, третья Руна его изменила. Он стал быстрее, сильнее и опаснее.

— Неплохо для новичка-трехрунника, — бросил я, уходя от рубящего удара.

— Я быстро учусь, — парировал Ростовский, и его меч описал сложную восьмерку.

Я отбил все удары, но это потребовало усилий. Ростовский не просто получил Силу — он умел ею пользоваться. Его движения были выверенными, техника — отточенной. До Игр он тренировался достаточно долго и упорно, чтобы научиться выжимать из тела максимум.

Мы кружили по поляне, обмениваясь ударами. Это был не просто спарринг — это была демонстрация силы, скорости и мастерства. Каждый удар, каждый блок, каждое движение были рассчитаны не только на поражение противника, но и на оценку зрителей.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Псковский? — спросил Ростовский, блокируя мою очередную атаку. — Ты слишком много думаешь.