— А теперь индивидуальные результаты, — продолжил воевода.

Таблица сменилась списком имен. Мое имя светилось на первом месте в нашей команде. Рядом мерцала цифра — оценка за неделю. Высокая, почти максимальная. Гдовский был объективен, Юрий Ростовский расположился на втором месте, а третье неожиданно заняла Ирина Вележская, оттеснив Свята на четвертую позицию.

В самом низу списка я увидел имя Анны Загорской. Красивая девушка из небольшого княжества, по которой сохли сразу несколько парней. Она была столь же прекрасна, сколь и бесполезна в бою. Свят желчно иронизировал после каждой тренировки, повторяя что ее руки заточены не под меч, а под уд.

— Жаль красавицу, — покачал головой он. — Хорошая девчонка…

Я кивнул. Мы оба понимали, что означает последнее место. Анна встретится на арене с сильнейшим бойцом другой команды, и шансов остаться в живых у нее нет.

— Согласно правилам, — голос воеводы вернул мое внимание, — сильнейшие встретятся со слабейшими в поединках на аренах. Двенадцать боев. Двенадцать шансов, подаренных отстающим, чтобы доказать свое право на жизнь!

Площадь загудела. Кадеты обсуждали предстоящие бои, делали ставки, сочувствовали обреченным или злорадствовали. Человеческая природа проявлялась во всей красе — сострадание соседствовало с жестокостью, страх — с предвкушением, надежда — с отчаянием.

Окружности древних арен на возвышении вспыхнули. Двенадцать боевых площадок, готовые принять очередную порцию крови, проснулись и осветили черные камни, на которых вскоре будут закланы очередные жертвы.

— Займите свои места! — приказал воевода.

Я двинулся к пятой арене, номер которой светился напротив моей фамилии, чувствуя на себе десятки взглядов. Одни смотрели с восхищением — трехрунник на этом этапе Игр был редкостью. Другие — с завистью или страхом. Но больше всего было равнодушных взглядов — для них я был очередным участником кровавого спектакля.

На противоположном краю арены уже ждал мой противник, Мирослав Овручский, самый слабый боец второй команды. Высокий, нескладный юноша с всклокоченными русыми волосами и добрыми серыми глазами. На его запястье тускло мерцала одинокая руна — Феху, первая и, скорее всего, последняя в его жизни.

Рог протрубил сигнал к началу боев. Вокруг арен вспыхнули рунные поля, отгораживая нас от внешнего мира полупрозрачными куполами. Звуки стихли, остались только мы вдвоем — охотник и жертва.

Мирослав стоял неподвижно, опустив меч. Его лицо выглядело спокойным, почти умиротворенным. В глазах не было страха — только усталость и не вяжущаяся с его обликом решимость.

— Я не буду сражаться, — сказал он ровным голосом. — Убей меня одним ударом. Прошу!

Я застыл от удивления. Где пустая бравада или мольбы о пощаде? Передо мной стоял не перепуганный мальчишка, а человек, покорно принявший свою судьбу.

— Что за чушь? — рявкнул я. — Подними меч и дерись!

— Нет, — Мирослав покачал головой. — Я устал. Устал убивать, устал бояться, устал притворяться воином. Просто покончи с этим!

— Ты же арий! — я сделал шаг вперед. — У тебя есть руна, значит, ты убил человека! Как ты дожил до этого дня, если сдаешься так легко?

— Убил, да. Мальчишку из соседнего княжества. Я бил его ногами, а он никак не терял сознание и плакал. А затем умер у меня на руках… — Мирослав грустно улыбнулся, и его голос дрогнул. — С тех пор я не сплю. Вижу его лицо каждую ночь. Его глаза полные слез. Лучше умереть, чем жить с этим…

Ярость вспыхнула во мне, безудержная и необъяснимая. Я подскочил к парню и ударил кулаком в лицо. Мирослав упал, но тут же поднялся, вытирая кровь с разбитой губы.

— Дерись! — заорал я. — Защищайся, трус!

— Я не трус, — спокойно ответил он. — Просто не вижу смысла продлевать агонию. Ты сильнее. У тебя три руны. Исход поединка предрешен.

Я ударил его в живот. Мирослав согнулся пополам, закашлялся, но остался стоять. Меч так и лежал у его ног — он даже не пытался поднять оружие.

— Как ты выжил⁈ — я схватил его за ворот рубашки. — Как дотянул до третьей недели с таким настроем?

— Не вступал в конфликты, — просто ответил он. — Избегал стычек. Надеялся, что меня убьют Твари, чтобы не пришлось снова убивать людей. Но дожил до арены. До встречи с тобой.

Я оттолкнул его. Мирослав покачнулся, но снова устоял на ногах. В его глазах не было ни страха, ни ненависти — только странное облегчение.

— Твари — это одно, — продолжил он. — Они чужие, враги. Но убивать таких же, как я… Парней и девчонок, которые хотят жить, у которых даже секса не было… Я больше не могу. Не хочу!

— И ты решил сдаться? — я сплюнул от отвращения. — Умереть как овца на бойне?

— Умереть как человек, — поправил Мирослав. — Не запятнав руки новой кровью. Это мой выбор!

Он медленно опустился на колени и склонил голову, подставляя шею под удар.

— Сделай это быстро. Пожалуйста.

Я стоял над ним, сжимая рукоять меча. Часть меня восхищалась его решимостью — нужна особая храбрость, чтобы встретить смерть с таким достоинством. Другая часть презирала его слабость — он сдался, отказался бороться. Но самая темная часть моей души была разочарована. Не будет боя. Не будет адреналина схватки. Только казнь. Холодная, расчетливая казнь.

— Как звали парня, которого ты убил? — спросил я.

— Петр, — тихо ответил Мирослав. — Петр Волынский.

Я поднял меч. Золотое сияние окутало лезвие, превращая его в сгусток чистой энергии.

— Спасибо, — прошептал Мирослав, не поднимая головы.

Мой удар был точным и милосердным. Лезвие прошло сквозь шею одним быстрым движением, чисто отделив голову от тела. Никакой боли, никаких мучений — мгновенная смерть, которую он просил. Голова покатилась по черным камням арены, оставляя кровавый след. Тело качнулось и рухнуло на бок, из шеи фонтаном забила алая кровь. За секунды вокруг образовалась лужа, растекающаяся по черным камням.

Жжение в левом запястье переросло в агонию так быстро, что я не успел подготовиться. Возникло ощущение, что под кожу влили расплавленный металл. Я упал на колени рядом с телом Мирослава, едва сдержав рвущийся из горла крик. Руны на моем запястье вспыхнули ослепительным светом. Феху, Уруз, Турисаз — они горели ярко, заливая арену золотым сиянием. Даже сквозь рунное поле это свечение было видно всем собравшимся на площади.

Жидкий огонь тек по венам, выжигая старое и создавая новое. Каждая клетка тела перестраивалась, адаптируясь к новому уровню силы. Мышцы уплотнялись, кости становились прочнее, чувствительность нервных окончаний обострялась.

Четвертая руна Ансуз прожигала путь. Запястье вспыхнуло изнутри, и на коже начали проступать первые линии нового символа. Каждый проявляющийся штрих был сладкой пыткой, каждый новый изгиб продлевал агонию. Словно невидимый гравер выжигал узор расплавленным золотом, и Ансуз медленно проявлялась на коже. Ансуз — руна божественного дыхания, мудрости и власти. Четвертая ступень на лестнице силы.

Рунная Сила хлынула в тело безудержной волной. Мышцы уплотнились еще больше, став похожими на стальные канаты, протянутые под кожей. Кости отвердели, приобретя прочность, недоступную обычному человеку. Но главное — все чувства обострились до невероятного предела.

Я слышал биение сердец за рунным полем, различал отдельные голоса в гуле толпы, чувствовал запах страха и восхищения, исходящий от зрителей. Мир стал четче, ярче, детальнее — но одновременно холоднее. Краски словно выцвели, оставив только контрасты света и тени. Когда сладкая боль наконец отступила, я медленно поднялся. Тело двигалось иначе — еще плавнее и увереннее, с хищной грацией, доступной лишь высшим ариям.

Рунное поле погасло, и рев толпы обрушился на меня оглушающей какофонией. Кадеты неистовствовали, наблюдая за поединками на аренах. В их глазах я читал восторг, зависть, страх — целую гамму эмоций, но ни одна не трогала меня. Они были далекими, чужими и ничего не значащими.

Я посмотрел на свое запястье. Четыре руны сияли ровным золотым светом. Ансуз пульсировала чуть ярче остальных — новорожденная, жаждущая крови и смерти.