Я смотрела на него и не понимала. Он выглядел странно взбудоражено.

— Но ведь Сиера так сказала, и я подумала…

— Ты подумала не то, — оборвал он меня.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по шее, плечам и кружевам на груди, и в этом взгляде не было ни капли страданий. Там был голод. Здоровый, мужской, дикий голод, которого я думала, он не испытывает.

— Я сдерживался, не потому что не могу, — прошептал он с хищной улыбкой. — А потому что боялся не сдержаться. Потому что если я хоть раз коснусь тебя по-настоящему… если позволю себе хоть грамм того, чего хочу… то уже не смогу остановиться. И эта связь, твой запах, твоя энергия она отпечатается на мне, как татуировка. Почти наверняка Повелитель, почувствует.

От его слов, их страшного смысла и от того, как он их говорил, у меня перехватило дыхание.

— Так значит… ты… здоров? — неуверенно выдавила я шепотом, хотя переживать сейчас надо было о том, что он говорит о смысле его лжи и Повелителе.

— О, ты сомневаешься? — прохрипел Руфус.

Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но его глаза округлились, он издал звук, среднее между смешком и рычанием. И тогда его сдержанность, которую все принимали за болезнь, лопнула.

Руфус обхватил меня, вжался в мои губы обжигающим, властным прикосновением, которое сметало все мысли и страхи.

Я откликнулась сразу, обняла его за шею, впиваясь в его губы, отвечая на его ярость своей собственной яростью от долгого ожидания, от глупой жалости, от желания, которое копилось и мучило нас обоих.

Поднял меня на руки, и я обвила его ногами, не отрываясь от поцелуя. Мы упали на кровать. Он не был как обычно нежным. Каждое движение его было хаотичным, твердым, едва сдерживаемым на грани удовольствия и болезненности. Он сдирал с меня кружевное белье, превращая его в лоскутки и тряпочки.

А я, стараясь не отставать, рвала на нем рубаху. И вот под моими ладонями оказалась горячая кожа со старыми шрамами, то и дело покрывающаяся легкой рябью мурашек. Его губы, целующие меня были жесткими, требовательными. Он покусывал мою шею, чуть болезненно, будто оставлял метку.

Я чувствовала бедром его возбуждение, и он нарочно прижимался ко мне все сильнее, словно нарочно хотел доказать: видишь, со мной все в порядке, ты чувствуешь это?

И, да, я чувствовала! Когда наша кожа соприкоснулась наконец целиком — его грудь прижалась к моей, живот к животу, все внутри сжалось, а потом распахнулось навстречу жару, который шел от него. Его ладони, шершавые от меча, обхватили мои бедра, я не смогла сдержать стон. Выгнулась, всем телом прижимаясь к нему, чувствуя твердый напряженный мускул его бедра между моих ног. Влажность там уже была такой, что шелк простыни прилипал к коже.

— Руфус… — вырвался у меня хриплый шепот, но он заглушил его новым поцелуем.

Потом его губы сместились к моему уху.

— Поздно, — прошептал он, и дыхание обожгло кожу. — Поздно меня останавливать.

Но я и не собиралась. Я полностью отдалась на его волю, отвечая хаотичными движениями рук, покусывая его плечо, целуя там, где могу дотянуться.

Звуки заполнили комнату: его тяжелое, сбитое дыхание, мои собственные короткие вскрики, когда его рот нашел мою грудь, а зубы сжали сосок. Глухой стук будто нашего общего сердца. Шуршание простыней под бедрами, которые он раздвинул шире своей рукой.

Руфус смотрел на меня, не отрываясь, читал каждое изменение на моем лице, когда его пальцы скользнули ниже, по внутренней стороне бедра, нашли ту влажную, пульсирующую чувствительность и коснулись ее — сначала легко, едва, потом увереннее, ритмично.

Я запрокинула голову назад, из груди вырвался долгий, дрожащий стон. Мое тело само начало двигаться навстречу его пальцам, искать большего трения, большего давления.

И тогда он вошел в меня. Сначала я ощутила упругое, твердое давление, растягивающее, заполняющее. Потом один глубокий, неумолимый толчок, который заставил меня вскрикнуть от внезапной, острой боли.

Но боль тут же растворилась, утонула в ощущении полноты. Он был внутри. До самого предела. Я обхватила его ногами за спину, притягивая еще глубже, чувствуя, как мышцы внутри судорожно сжимаются вокруг него.

Он замер на мгновение, его лицо было искажено напряжением наслаждения. Потом он начал двигаться. Сначала медленно, словно вымеряя каждый толчок, каждый уход и возврат.

Я чувствовала жар, трение, нарастающую дрожь в самом низу живота. Потом ритм участился, стал жестче, неумолимее. Его бедра бились о мои с глухими, влажными звуками. Все мое сознание сжалось до одной точки — там, где наши тела были соединены. Там, где с каждым движением нарастала невыносимая, сладкая напряженность.

Внезапная, судорожная волна подхватила меня изнутри, выгнула дугой, я вскрикнула. Конвульсии катились одна за другой, заставляя цепляться за Руфуса, впиваться ногтями в плечи. И в самый пик, когда мир поплыл, я почувствовала, как он содрогнулся всем телом, услышала его хриплый, сдавленный стон у своего уха. Сделав последние, глубокие толчки, он обмяк всем весом на мне.

Тишина. Только наше тяжелое, хриплое дыхание, смешивающееся в такт. Запах пота, кожи и чего-то теплого и интимного. Руфус прижался губами к моей шее. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, а мышцы приятно расслабились.

Мы лежали так, сплетенные, мокрые, не в силах пошевелиться. И я понимала, что ничего важнее сейчас в мире нет. Мы подчинились судьбе, исполнили магическое предназначение истинности.

Дыхание Руфуса постепенно выравнивалось. Я медленно водила пальцы по его мокрой спине, ощущая под кожей силу могучих мышц.

— Ну что… — прошептал он наконец, и в его голосе прозвучала усталая, счастливая усмешка. — Убедилась, что я… функционален?

Я тихо фыркнула, прижимаясь к нему. Стыд за свою глупость смешивался с таким облегчением и нежностью, что хотелось плакать.

— Замолчи, — смущенно пробормотала я.

Руфус приподнялся на локтях, посмотрел на меня. Его взгляд снова стал теплым, спокойным.

— Зачем ты так со мной, проказница-Аэлита? — печально улыбнулся он. — Теперь у нас нет пути назад.

— А раньше он был? — спросила я.

Вместо ответа он поцеловал меня. Но уже мягко и бесконечно ласково.

— Теперь, — он вздохнул, ложась рядом и притягивая меня к себе так, чтобы моя голова лежала у него на груди, — я не знаю, что делать.

Я прислушалась к его сердцебиению — ровному, мощному.

— Прости, — пробормотала я, наконец осознав, что натворила. Если Повелитель затеет очередной осмотр, я пропала.

Руфус ничего не ответил. Только крепче обнял.

Я не помнила, как уснула. Помнила только его тепло, его руку на моей талии и осознание, что впервые за все время в этом чужом, страшном мире я не засыпаю в своей маленькой комнате в общежитии. Я засыпаю дома.

Аэлита

Который день я просыпалась с улыбкой, которая не желала уходить с губ, даже когда я приходила на занятия. Надо мной подшучивали — мол, влюбилась. Да, не просто влюбилась, думалось мне.

Тело еще помнило ту ночь… сладкую тяжесть в мышцах, приятную ломоту в пояснице, странную истому, от которой хотелось потягиваться, как довольной кошке.

Но я объясняла всем свою неадекватную эйфорию другим — у меня получается управлять магией! Впрочем, тут я никого не обманывала. Я кайфовала от наконец-то вернувшегося контроля над тенью.

И вот сегодня опять полигон гудел, как растревоженный улей. Я чувствовала десятки взглядов, прикованных ко мне. Студенты сгрудились у ограждения, вытягивали шеи, толкали друг друга локтями. В окна выглядывали любопытные лица.

Да, я не могла тренироваться в подземном зале — мне там было тесно.

Я опустилась на колени в центре полигона и закрыла глаза. Сконцентрировалась на дыхании. Ровном, глубоком, как учил Руфус. Потом расслабилась. Позволила магии течь, не бояться ее. И отпустила.