Два сапога — пара.

Двое из ларца, одинаковых с лица, одинаково опасных, в том случае, если кому-то придет фантазия тронуть их семью.

Любовь моих пенсиков была не цветком, а сросшимся дубом с корнями в Аду и кроной, касающейся небес. Они прошли через ад, но прошли вместе, вынесли оттуда не шрамы, а титулы.

Я часто слушала в детстве рассказы отца — смущенные, с пропусками, с переводом на «взрослые дела». Но сквозь них всегда проступала одна истина: дедушка и бабушка любили друг друга.

Безумно, опасно, навсегда.

Глядя на них, я с пелёнок впитала эталон.

В будущем, я мечтаю встретить такую же большую, крепкую любовь.

Такую, чтобы не разменялась на быт, не сломалась от предательства, не испугалась трудностей.

Один раз и на всю жизнь.

Не как у всех — а как у моих роднулек.

Безусловную, бескомпромиссную, как приказ киллера, нежную, как прикосновение к только что залеченной ране.

Навсегда.

Мне бы хотелось точно также, но, к сожалению…

Моя первая серьезная попытка закончилась пошлым адюльтером под ёлкой с приглашенной актрисой.

Значит, Артем — не тот.

Значит весьма вероятно, я еще не встретила исключительно МОЕ.

С кем можно будет не играть в семью, а строить империю чувств.

С кем можно будет, спустя годы, став двумя седыми «одуванчиками», смотреть друг на друга и знать — мы прошли своё.

Мы — вместе.

Пока моя мечта, мое высокое наследство, заставляет меня быть безжалостной к суррогатам. Если уж не «как у бабушки с дедушкой», то лучше уж — честный, откровенный, коммерческий нуль.

Без претензий на вечность.

Потому что подделывать такую любовь — грех. Кощунство перед памятью двух стариков, которые, попивая эспрессо на своей вилле, до сих пор смотрят друг на друга так, как будто видят впервые…

На фоне бурной саги Таисии и Ивана Бигфут, жизнь моих родителей кажется написанной акварелью на фоне их масляной, полной кровавых бликов и золотых всполохов, фрески. Это история не про шторм, а про тихую, глубоководную реку.

Иван Бигфут, мой дед, даже в свои шестьдесят с хвостиком — все еще тот мужик, от которого у молодых девушек на итальянской набережной слегка перехватывает дыхание. В нём не осталось и тени той легендарной жестокости — только шарм, выдержка и какая-то хищная, но облагороженная годами грация. Безумная, почти религиозная любовь к Таисии Александровне. Он по-прежнему пылинки с неё сдувает. Любимая жена для него — не божье создание, а его личное божество, которому он когда-то воздвиг алтарь из пустых гильз и банкнот, теперь подносит лишь самые редкие сорта чая и безупречные кашемировые шали. Страсть супругов не угасла — она переправилась в преданность такой плотности, что её можно резать ножом.

Мои родители — полная им противоположность. Законопослушные, выросшие в тепличных условиях, далекие от того бурного, опасного мира, который создали их предки. Они встретились в университете, влюбились с первой пары, поженились после диплома. Я появилась на свет по классическому, почти учебному сценарию. Их жизнь — это душа в душу. Тихие вечера, совместное чтение, путешествия по безопасным, проверенным маршрутам. Мои родители не «меняют коней на переправе» — они даже ни разу не свернули с намеченного пути.

Моя бабушка Таисия, с её-то биографией, однажды, глядя на их уютный мир, обставленный икеевской мебелью и семейными фото, вздохнула и с улыбкой сказала:

— «Скучно живут».

Однако в её глазах не было ни капли осуждения или насмешки. Только тихая, бесконечная радость за сына и легкая, почти неуловимая тень ностальгии по тому простому выбору, который ей самой никогда не был доступен. Бабушка знает цену буре, и штилю. Она безумно счастлива, что её мальчик обрёл своё счастье не на баррикадах, а в тёплых объятиях моей мамы — женщины спокойной, доброй, создавшей для него ту самую тихую гавань, в которую так хочется вернуться.

Отец рядом с мамой действительно обрёл своё. Не адреналин вечной погони и власти, а глубокий, умиротворяющий покой. Его счастье — в предсказуемости завтрашнего дня, в запахе маминых пирогов, в моих школьных дневниках. Это другой полюс любви. Не ослепительная вспышка, сжигающая всё на своём пути, а ровное, теплое, жизни дающее пламя в камине.

Глядя на них я, понимаю, что во мне намешано и то, и другое. Гены деда с бабушкой рвутся на волю, требуют страстей, масштаба, безумств. А глядя на родителей, мое сердце просит той самой «скучной» надёжности, тишины и абсолютного доверия. Возможно, моя трагедия с Артемом в том, что он не был ни тем, ни другим. Он был жалкой пародией — не героем саги, не героем моего тихого романа. А просто статистом, который не выдержал даже первого акта.

Но где-то там, в будущем, мне хочется верить, что два берега — бурный океан страсти и тихая река верности — всё-таки сойдутся. Что я смогу найти в одном человеке дедовскую бескомпромиссную силу, отцовскую надежную нежность. Пока же я стою между двумя мирами, наследница двух видов любви, ищущая мой единственный, неповторимый рецепт.

После праздников, после вакханалии боли и зарождающегося цинизма, я обязательно рвану к моей названной сестре, моему второму «я» в другой, но столь же громкой и причудливой реальности — Софи Рево. У нас с ней не просто дружба. У нас — союз наследниц. Наследниц не тихих семейных саг, а настоящих эпических поэм, где любовь была не чувством, а оружием. Измена — не бытовой драмой, а поворотом судьбы империи чувств.

Софи — внучка мадам Валерии и Жана-Франсуа Рево. (История любви пары «Измена. Победит сильнейший», продолжение «Измена. Начать жизнь с нуля»). Их история — это не просто роман. Это дуэль, это не сборники любовных советов, а хроники войны и перемирия двух невероятных, железных воль. В их мире измена была не концом, а началом. Началом новой, еще более страстной и сложной партии.

Моя подружка, Софи — та ещё, я вам скажу, жаркая штучка. В ней течёт кровь, в которой смешались французская утонченность и адреналин настоящих битв. Её бабушка, мадам Валерия…

О, это отдельная легенда. Говорят, в прошлой жизни она была палачом. Хладнокровным, методичным, беспощадным. Фурия. Кобра Коллетта, если быть точней. Та, чья злопамятность была легендарной, умение нанести удар — виртуозным.

Только одно на свете смогло её изменить. Не сломать — преобразить. Истинная, безумная, всепоглощающая любовь к тому единственному мужчине ее мечты — Жану-Франсуа. Только ему удалось совершить невозможное: видоизменить, переплавить холодную сталь. Сделать невероятно домашней и всепрощающей самую кровожадную фурию. Он сумел найти ту единственную, потаенную дверцу в её железной крепости, за которой билось ранимое, преданное сердце. Мадам Валерия — грозная кобра, добровольно сбросила кожу гнева для того, чтобы обернуться вокруг любимого не удавом удушения, а теплым, надежным коконом.

Только Софи меня поймёт. Поймёт без лишних слов мою смесь ярости и тоски, мое желание сжечь всё дотла и одновременно — найти ту самую, огромную, как у наших предков, любовь. Ту, что не ломает, а меняет. Не убивает, а возрождает. Ту, ради которой даже кобра может стать хранительницей очага.

Мы с ней — из одного теста. Только её тесто замешано на парижском шике и бургундском вине, а моё — на московской морозной стойкости и итальянском огне. Глядя на Софи, на её бабушку, я снова начинаю верить, что моя история с Артемом — это не конец. Это просто очень плохая, очень пошлая первая глава. А где-то там, в следующих томах, может быть, меня ждёт мой «Жан-Франсуа», способный превратить мою сегодняшнюю ярость в силу, а боль — в мудрость.

В галерее ярких портретов, окружающих мою семью, есть ещё один, написанный в неожиданно пастельных тонах. Это чета Волковых: Елизавета и Дмитрий.