Небось, по телевизору смотрел и запомнил, придурок!

— Олег, все, что ты перечислил — качественная подделка. Я заказала бижутерию и наряд на китайской барахолке, — я отвела взгляд, надеюсь, у меня получилось сыграть роль пойманной, но все еще пытающейся выкрутиться на вранье провинциалки.

Хрен смотрел на меня ещё несколько долгих секунд. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь приглушенной музыкой снизу. Затем он медленно, снова принял вид снисходительного покровителя, разлил по бокалам остатки коньяка из первой бутылки:

— Олеся, сделаю вид, что я тебе поверил, — член поднял бокал.

Я, после секундной паузы, последовала его примеру. Мы выпили. Молча. Затем он снова наполнил бокалы. Потом ещё. И ещё. Алкоголь сделал своё дело — смазал острые углы подозрений, притупил бдительность. Вопросы хера стали общими, разговоры — пустыми. Он снова играл роль щедрого кавалера, а я — восхищенной абитуриентки. Однако, под нашей тонкой плёнкой притворства клокотало нечто иное.

Хрен знал о том, что я вру.

Я знала, что он знает.

Мы оба понимали, что наша совместная ночь едва ли закончится простым счетом в баре.

Это была дуэль, где только что ставки взлетели до небес.

Утром один из нас пожалеет о том, что вообще начал игру…

Музыка вдруг стала для меня очень громкой, член напротив довольно симпатичным и притягательным. Произошел незаметный, но фундаментальный сдвиг. Как будто кто-то медленно повернул регулятор реальности. Хрен что-то говорил мне. Шёпотом, сквозь грохот басов. Его губы двигались, глаза были сосредоточены на мне. Он о чём-то спрашивал, наверное, что-то важное, что-то личное или просто смешное. Но смысл слов не долетал до меня. Они разбивались о стену звука и алкогольного тумана, превращаясь в приятный, низкий гул, похожий на отдаленный шум моря.

Я машинально отвечала. Мои губы сами складывались в улыбку, я кивала, иногда что-то говорила в ответ — пустые, социальные фразы, которые в такой обстановке кажутся уместными:

«Да-да, конечно», «Ага, представляю!», «Это точно!».

Но особого интереса я не проявляла. Не потому, что член был неинтересен. Наоборот. Его слова, попытки до меня достучаться, казались сейчас ужасно далекими и неважными по сравнению с тем, что происходит внутри меня и между нами на уровне чистого, невербального притяжения.

Мне искренне, от всей души пофиг.

Пофиг на его биографию, пофиг на его машину, пофиг на то, что он думает о новой коллекции «Dior» или о политической ситуации в стране.

Пофиг даже на его имя, которое я, кажется, так и не запомнила. Всё это было для меня шелухой, наносным, лишним в новой, упрощённой до базовых инстинктов вселенной, где существовали только громкая музыка, тепло его плеча в полуметре от меня, вкус коньяка на губах и навязчивое, растущее желание прикоснуться, чтобы проверить — реально ли это притяжение, или это лишь игра света, звука и моего собственного, отчаянного желания забыться.

Я поймала взгляд Жиголо, я ему улыбнулась — не социальной, вежливой улыбкой, а медленной, томной, полной немого вопроса. В его глазах что-то вспыхнуло в ответ. Похоже, в этой новой, громкой и тёплой реальности мы понимали друг друга без слов. Слова между нами были уже не нужны…

Когда из колонок полились первые, знакомые до мурашек, латиноамериканские ритмы «On The Floor» Джей Ло, что-то внутри меня щелкнуло. Этого было достаточно. Сдерживаемая часами энергия, ярость, желание вырваться на свободу требовало выхода.

— Моя любимая песня! — выдохнула я, срываясь с бархатного дивана как пружина. Я даже не посмотрела на своего «кавалера», — я пошла танцевать!

Член ошарашенно уставился на меня, его расчетливая маска съехала, обнажив на секунду чистое недоумение. Он явно не ожидал от меня такого резкого маневра. Но мне уже было плевать, я понеслась по прохладному полу вип-зоны вниз, на главный танцпол, прямо в самый эпицентр безумия — туда, где уже сгрудилась, вздымая волны тепла и смеха, куча парней. Бабы меня категорически не интересовали. Мне нужен был противовес, энергия, отличная от моей, способная создать искру.

Я целиком и полностью отдала себя танцам, я незамедлительно выбросила хрена из головы. Мой мир сузился до пульсирующего света, до бита, бьющего в пол, до десятков восхищенных, оценивающих, голодных взглядов мужчин, которые теперь были прикованы ко мне.

Я давно забыла то самое, искрометное чувство — когда меня хотят. Не только меня, мою безудержную силу, радость, вызов, которую я излучаю. Это был чистый, животный магнетизм, моя самооценка, только что растоптанная в пыль предательством, начала взмывать вверх, как ракета — от тлеющих углей ближе к звёздам…

Именно тогда я заметила его. Мальчика-мажора. Не пошлого и накачанного, он был другим — с гитарным рифом во взгляде и чуть небрежной, но дорогой, словно с чужого плеча, курткой. Парень танцевал не для публики, скорей для себя, его движения были отточено-небрежными, наши взгляды встретились в такт очередному удару барабанов. Малыш мне подмигнул. Одно быстрое, стремительное движение века, полное понимания и вызова.

И понеслось…

Мы не разговаривали, мы просто танцевали. Сначала это была всеобщая, безумная какофония движений, где мы ловили ритм друг друга сквозь толпу. Потом музыка сменилась на зажигательное-инди, и вот мы уже выписываем сложные, почти акробатические па. Когда зазвучала медленная, томная баллада какой-то малоизвестной, но гениальной группы, мы, не сговариваясь, просто сошлись ближе. Не в обнимку, просто стояли близко, продолжая едва уловимые движения, наш разговор тел, стал красноречивее любых слов.

Я не вспоминала про шлюха, наверху.

Поебать.

Мне же потом платить за наш импровизированный банкет. Пусть хер хоть нормально пожрет нахаляву, я сегодня добрая, мне не жалко. Единственное, что требовало моего внимания — это уровень определенного вещества в крови. Мы с малышом периодически, словно по тайному сговору, поднимались наверх. Я наливала себе коньяк, мажор пил виски, мы чокались:

— За безумие! — закусывали из с тарелки Олега и снова ныряли в пучину танцпола.

Малой вдруг предложил угостить меня каким-то ярким, многослойным коктейлем в бокале-градуснике. Я лишь покачала головой, мой взгляд резко стал серьёзным:

— Нет, — сказала я твердо, без улыбки, — категорическое нет, я не пью лимонад и прочую и ей подобную хуету. Я предпочитаю исключительно тяжеловес.

Мажор удивился:

— Олесь, ты не любишь мартини?

— Ненавижу, — призналась я с искренней, почти физической брезгливостью, — лимонад, шампанское и все прочее сладкое шипучее дерьмо в духе «Буратино — почувствуй себя дровами!». Фу!

Малыш рассмеялся, его смех был таким же чистым и дерзким, как его танцы:

— Коньяк и виски. Старая школа. Уважаю.

Мы снова чокнулись, на этот раз — за «старую школу». В этот момент я поймала на себе взгляд Олега. Хрен сидел за столом с бокалом в руке, лицо — каменная маска, в его глазах бушевала буря — злости, расчёта и чего-то ещё, очень похожего на жгучую, неконтролируемую зависть. Игра, которую он начал, вышла из-под контроля. Теперь главной фигурой на доске был не он, а я. Танцующая, свободная и абсолютно неуязвимая в моем новогоднем безумии.

В какой-то момент, когда музыка на секунду схлынула мажор наклонился ко мне, его голос, теперь уже чёткий, прозвучал прямо у моего уха:

— Олеся, ты такая классная! — в восхищении малыша не было ни капли пафоса или расчёта, только искренний, почти мальчишеский восторг, — поехали ко мне, продолжим вечер!

В предложении сквозила искренняя непосредственность, я даже на мгновение растерялась. Парень не пытался быть гладким или соблазнительным. Он просто хотел больше, как вариант моей энергии, нашего безумного танца, странного, внезапного резонанса. Я ощутила дикую привлекательность, однако, трезвая, пусть и притупленная коньяком, часть моего сознания тут же включила холодный свет.