Москва встретила крещенские морозы, превратила ночной город в хрустальную шкатулку. Воздух был сухим и острым, как лезвие, каждый выдох превращался в пушистое облачко, тут же растворяющееся в темноте. Снег, выпавший днем, лежал нетронутым белым саваном, приглушая городской гул, сверкал под светом фонарей миллионами алмазных искр.

На фоне стерильной зимней красоты резко остановился длинный, черный лимузин «Maybach», глянцевый кузов отражал переливы неоновых вывесок, как черное зеркало. Дверь открылась беззвучно, на асфальт, посыпанный противогололедной солью, словно на красную ковровую дорожку, ступила узкая лодочка из матовой кожи от прославленного московского дизайнера, чьи каблуки были настоящим архитектурным произведением. В ушах сверкали скромные, но безупречно ограненные бриллиантовые гвоздики, на запястье тонким ободком лежали часы швейцарского бренда из лимитированной коллекции, которые узнавали лишь те, кто действительно разбирался в предмете.

Из салона выпорхнула женская фигура, холодная ночь будто на мгновение отступила, согретая волной теплого воздуха и едва уловимого аромата — смеси морозной свежести, дорогого парфюма с нотами кожи и чего-то неуловимо тёплого, словно спелый гранат.

Это была Ольга. Её силуэт был окутан роскошью, которая не кричала, а вещала. Накинутое на плечи манто из меха соболя цвета воронова крыла было произведением искусства. Каждый волосок ловил свет, переливаясь глубокими сине-черными оттенками, мягкие складки тяжелого шелка подкладки ниспадали бархатными волнами. Мех был настолько густым и роскошным, что, казалось, сам мороз не смел коснуться ее кожи. Из-под манто выбивался край платья — струящийся шелк цвета «бургунди», глубокого и сочного, как вино у камина. Тяжелая ткань мягко облегала фигуру, намекая на идеальные линии, скрытые теплой тканью. Ни одной броской бирки, ни одного кричащего логотипа — только безупречный крой, тихий шепот исключительного качества и цена, о которой не спрашивают.

Девушка неспешно поправила манто, в её движении была спокойная, почти царственная уверенность. Морозный воздух заставил её щеки слегка порозоветь, но спина оставалась прямой, взгляд — ясным и холодным, как январская ночь. Она бросила короткий взгляд на ослепительный фасад клуба «AURORA», её губы тронула едва заметная, знающая себе цену улыбка.

Лимузин тихо тронулся, растворяясь в ночи, Ольга осталась стоять на снегу — одинокая, безупречно одетая фигура на фоне зимней сказки. Девушка не просто вышла из машины, она совершила въезд в прежнюю жизнь. Зима вокруг расступилась, признавая её королевой праздничной ночи.

Образ Ольги был безупречно собран, она была воплощением московского шика — дорого, богато, но с холодной, почти высокомерной сдержанностью. Девушка не пыталась доказать, что она здесь своя.

Ольга была в клубе хозяйкой, вернувшейся после долгого отсутствия.

Секьюрити, с лицом боксера-интеллектуала, сделал вип-клиенту почти незаметный кивок:

— Мадемуазель Бигфут, добро пожаловать в наш клуб, — низкий голос брутала был едва слышен под бит.

— Спасибо, — бросила Ольга через плечо.

Губы лысого громилы дрогнули в подобии улыбки:

— Мадемуазель, без вас тут было скучно.

Двери закрылись, отсекая внешний мир.

Триумфальное возвращение Ольги успешно начинается.

Ольга.

Мой любимый клуб «AURORA» — место, где когда-то зажигались не только неоновые огни, но и моя прежняя жизнь. До встречи с Артемом, до всей паскудной, отвратительно-сладкой сказки с горьким концом.

Я была в модном месте не просто частой гостьей.

Я была главной тусовщицей Москвы.

Я была той, чье появление на пороге клуба вызывало довольную ухмылку у фейс-контроля и нервный вздох у барменов.

Я была той, чье имя на афише означало — вечеринка удалась.

В свое время, я зажигала так, что мерцание дискотечного шара казалось жалкой свечкой рядом с моей энергией. Я знала в лицо всех, кто что-то значил в нашем городе, а они, соответственно, знали меня. Мои танцы были вызовом.

Мои шутки — остро отточенными клинками.

Моё присутствие — гарантией того, что ночь будет незабываемой.

А потом я позволила себя уговорить.

Уговорить на «тихое семейное счастье», на вечера под пледом вместо зажигательных вечеринок.

Я, как последняя дура, променяла блеск хромовых поверхностей «AURORA» на блеск в глазах Артема, который, как выяснилось, был дешевым глиттером из ближайшего магазина для рукоделия.

И вот я снова здесь.

Я стою перед знакомым мне черным фасадом, за которым бьется пульс ночного города.

Во мне нет ни капли алкоголя, только трезвая, холодная ярость и решимость вернуть себе мой трон.

Сегодня я не та Ольга, которую предали.

Сегодня я птица Феникс, блядь, восставший из пепла подлого вранья моего бывшего.

Клуб «AURORA» жил своей пульсирующей, отдельной жизнью. На подиумах, окутанных дымом и светом прожекторов, извивались танцовщицы гоу-гоу. Их тела, отточенные и сексуальные, были живым воплощением праздника и порока, но порока легального, декоративного. Они — артистки, чье искусство — соблазн. Как громко заявила мне одна из них на прошлогодней вечеринке, «не стоит путать хуй с дверной ручкой — это разные вещи». Их работа — разжигать огонь в крови, но не тушить его.

Настоящий «сухой закон» для избранных творился наверху, за неприметной дверью с тем самым же вышибалой, чья неподвижность была красноречивее любой вывески. Где в зоне абсолютной приватности, служба эскорта высшей лиги обслуживала вип-клиентов. Цены были баснословными, отбор — бескомпромиссным. Там же, за отдельную, умопомрачительную плату, можно было снять женщин и мужчин. Идеальных, ухоженных, профессиональных в искусстве услады.

Музыка внизу была физическим телом — густым, пульсирующим, музыка проходила сквозь кожу, входила в резонанс с бьющимся в такт сердцем. Но в ложе, нависающем над танцполом, царила иная акустика — приглушенный гул, больше похожий на отдаленный прибой, и четкий, как щелчок зажигалки, звук бокалов. Отсюда, как с театрального балкона, мне был виден весь спектр, цирк человеческих желаний.

Мой взгляд, скользящий и отрешенный, зацепился за движение у стеклянной лестницы. По ней поднималась пара. Немолодой мужчина, чей дорогой костюм сидел на нем не как одежда, а как доспехи успеха. В его осанке, в жесте, которым он слегка касался локтя спутницы, читалось спокойное, глубоко въевшееся в плоть ощущение, что весь этот мирок — лишь декорация для его удовольствий. Хозяин жизни. Не тот, кто ее создает, а тот, кто ее снимает, как роскошный номер в отеле.

Его «номер» на эту ночь… Девушка. Юная, с телом, отточенным, казалось, не в спортзале, а в мастерской какого-то вдохновенного античностью скульптора. Каждый шаг по прозрачным ступеням был отрепетированным жестом, бедра покачивались с естественной, почти невыносимой грацией. Но взгляд… Ее прекрасные, широко распахнутые глаза были пусты. В них не было ни волнения, ни расчета, ни даже скуки. Только красивая, отполированная до блеска пустота, словно в дорогую оправу вставили два безупречных, но слепых сапфира.

Меня вдруг, неожиданно, с ошеломляющей силой, посетила мысль.

Острая.

Циничная.

Откровенно, по-сволочному простая.

А не воспользоваться ли мне моментом?

Это был не вопрос, а вспышка, короткое замыкание в разуме, измотанном болью и отравленном ядом предательства. Ведь там, наверху, за той самой дверью с безмолвным стражем, был не только женский, но и мужской «ассортимент».

Такие же безупречные тела.

Такие же профессиональные улыбки.

Такие же пустые, ничего не требующие взгляды.

Мысль обжигала грязной прямотой.

Мне не нужны комплименты, ухаживания, идиотский танец «понравлюсь — не понравлюсь».