Друзья чокнулись, в глазах Валерии блестели слезы счастья за дочь близкой подруги, перед уходом влюбленных женщина по-матерински обняла Александра:

— Береги её, mon garçon, Ольга стоит целого мира.

Жан-Франсуа пожал руку мажору, как передачу личного доверия:

— Алекс, когда вы в следующий раз будете в Париже, обязательно приходите к нам в гости, считайте наш дом своим.

Софи обняла Ольгу и Сашу:

— Мои дорогие, вы прошли проверку. Папа ненавидит почти всех моих друзей, а вас — почти полюбил — это высшая награда.

В машине по дороге в отель Ольга молча смотрела в окно:

— Любимая, о чем ты думаешь?

— О семье, — прошептала девушка, — у меня есть моя безумная, бандитская семья и тихое, мудрое, крепкое пристанище во Франции.

Саня не стал говорить ничего пафосного, малыш поцеловал любимую в висок. Тихий вечер наполненный подлинным теплом стал идеальным эпилогом к парижской сказке влюбленных. Вечер показал, что их любовь может вписаться не только в мир ночных клубов и роскошных отелей, но и в тихую гавань семейного очага. Вечер обещал, что после возвращении домой Ольгу и Александра ждёт не конец, а самое настоящее, взрослое начало…

Тишина в машине была насыщенной, как воздух после грозы, Саша понял глубину образа любимой, мажор был не просто ее возлюбленным, он стал связующим звеном между миром Ольги сотканным из стали, легенд, громких фамилий, и новым, теплым, интеллектуальным пространством, которое представляла семья Рево. Это была огромная ответственность и честь.

Влюбленные вернулись в люкс, они не бросились сразу собирать чемоданы, сели у окна на том же самом месте, где две недели назад началась их любовь. Оля и Саня смотрели на ночной Париж, Эйфелева башня подмигивала им вдали на прощание.

— Страшно?.. — задала вопрос Ольга.

— Немного, — честно признался Санек, — не за меня. Я хочу, все сделать правильно.

— Любимый, ты уже всё делаешь правильно. Ты не играешь роли. Ты просто… есть. Для меня этого достаточно.

Саша повернулся к любимой, в его глазах была взрослая, сосредоточенная серьезность:

— Оль, я хочу, чтобы у нас было так всегда. Не только в Париже. Чтобы были тихие вечера, чтобы люди вокруг любили нас не за что-то, а просто так. Чтобы мы могли быть просто собой. Дома, в Москве, везде, — слова малыша звучали больше, чем обещание.

Видение идеального будущего малыша совпало с ещё не до конца оформившимися мечтами Ольги:

— Да, я тоже этого хочу. Но… Саня… Москва другая. Там Артём. Там Олег Волынский с его обидой. Там сплетни, бизнес, наша история. Там всё сложнее.

— Любимая, мы будем усложняться вместе, — Санек улыбнулся возлюбленной знакомой бесшабашной уверенностью теперь подкрепленной чем-то более весомым, — любимка, у нас есть твой дед. Есть мой отец (хоть он и ворчун). У нас есть Софи и её родители, тыл в Европе. И, самое главное, у нас есть мы. Команда.

Слово «команда» прозвучала так естественно, что Ольга улыбнулась. Малыш был прав. Любимки больше не были двумя одинокими островами нашедшими друг друга в бурном море. Они строили архипелаг, свою собственную, новую карту мира.

Молодые люди молча, созидательно собрали вещи, каждая вещь укладываемая в чемодан, была не просто предметом их гардероба, а воспоминанием. Шёлковый шарф, о прогулке по набережной в тумане. Книга, купленная в букинистической лавке, — о споре о сюрреалистах с Софи. Обертка макарона с лавандой, безделушки были их трофеями, доказательством того, что сказка была реальной. Перед отъездом, когда чемоданы стояли у двери, Саша достал из внутреннего кармана пиджака маленький, плоский футляр. Внутри на черном бархате лежали две идентичные пары запонок, простые, из матового белого золота, в форме… стилизованных мостов, с едва заметным узором в виде переплетённых линий:

— Чтобы мы помнили о том, что мы — архитекторы.

Ольга посмотрела на запонки, потом на любимого, слова не потребовались. Это был их первый, негласный символ. Не помолвка, не клятва. Знак. Знак общего пути, общей ответственности, общего будущего, которое влюбленные только начали проектировать.

По дороге в аэропорт влюбленные проехали мимо площади Согласия, Париж проводил их тихим утром. Отъезд домой был не бегством из рая обратно в реальность. Это было возвращение домой с чертежами нового мира, с твердым ощущением, что самое интересное ждет роднулек впереди. Личный самолёт ждал их, чтобы отвезти не просто в Москву, а в следующую главу. Главу, которая начиналась не со слов «однажды в Париже», а с более весомых и прочных:

'Теперь мы дома.

Вместе'.

Особняк семейства Титовых на Рублёвке сиял, как отдельно взятая планета не холодным, выставочным блеском, а тёплым, живым светом из сотен окон, огней в саду и фонарей ведущих к парадному входу. Внутри кипела жизнь, не шумная тусовка, а скорей, изысканный прием в честь возвращения из Франции сына хозяина дома, в воздухе витал аромат дорогого табака, духов и чего-то празднично-сладкого.

Ольга стояла в центре бального зала одетая в платье от одного молодого московского дизайнера которого она открыла для себя в Париже благодаря Софи. Это был темно-зеленый, почти изумрудный бархат облегающий фигуру, струящийся просто и безупречно мягкими складками. Рядом с ней твердой, уверенной опорой стоит Александр. Мажор смотрел на возлюбленную так, как будто кроме неё в зале никого не было. Влиятельные, сдержанные гости из мира большого бизнеса и старой аристократии общались друг с другом, их взгляды тянулись к великолепной, неожиданно образовавшейся паре. Слухи о парижском побеге юного Титова с внучкой Ивана Бигфут обросли легендами, олигархи жаждали увидеть их вместе.

Александр сделал шаг вперёд, в зале понемногу стихли голоса, малыш взял возлюбленную за руку:

— Олюша, — голос мажора прозвучал тихо, но отчётливо в наступившей тишине, — мы построили мост от моего мира к твоему, — Саня опустился на одно колено, в зале прокатился единый, приглушенный вздох. Малыш извлек из смокинга маленький, вырезанный из темного дерева футляр, щелкнул застежкой. Внутри, на чёрном шёлке, лежало кольцо, не традиционный солитер. Это было кольцо-бриолет: крупный, каплевидный, неограненный жёлтый сапфир редчайшего оттенка «падпараджа» (цвета заката над тропическим морем), оправленный в неровное, словно выкованное вручную белое золото. От оправы вверх и вниз по ободку расходились тончайшие, почти невесомые золотые нити сплетающиеся в ажурный узор, напоминающий архитектурные чертежи моста. Это было дерзко, необычно, бесконечно красиво. Алекс сам, с помощью парижского ювелира-друга Софи, придумал дизайн, вложил в кольцо смысл их недавнего разговора, — Оль, ты мой самый прочный мост к настоящему. Я не прошу тебя выйти завтра за меня замуж. Я прошу… разрешить мне строить наше общее будущее. День за днём, камень за камнем. Стань моей женой, когда ты будешь готова. Любимая, будь моей навсегда.

Ольга замерла, она ждала чего угодно — продолжения праздника, новых сюрпризов, все, что угодно, но точно не продолжения руки и сердца. Не здесь, не сейчас при практически незнакомых ей людях. Сердце девушки колотилось так, что казалось, его слышно в тишине зала, она увидела в глазах любимого не порыв, а осознанное, глубокое желание. Увидела в кольце не просто драгоценность, а символ. Символ их любви, символ всего, о чём влюбленные говорили в Париже.

Тишина в гостиной стала звенящей, гости ждали ответ суженой Титова. Ольга смотрела на юношу который за несколько дней перевернул ее мир, на кольцо — обещание строить, а не разрушать. Затем её губы тронула медленная, светлая улыбка, девушка протянула руку возлюбленному:

— Да. Любимый, нам некуда спешить, впереди у нас долгая счастливая жизнь, я хочу построить ее с тобой. Я согласна в скором будущем стать твоей женой.

Слово «да» прозвучало не как восторженный крик, а как тихое, прочное соглашение между двумя людьми, которые знают цену своим словам. Саша, руки мажора слегка дрожали, надел сапфир на безымянный палец любимой. Кольцо село идеально, камень вспыхнул в свете люстр, отбрасывал золотистые блики.