Ольга на мгновение замерла. Малыш был одет почти так же, как она: в чёрные, идеально сидящие джинсы, не кричащие, но безупречно скроенные. Расстёгнутая темная куртка-бомбер открывала классический серый кашемировый пуловер. Просто, молодёжно, безумно стильно. Молодые люди не договаривались, их стилистический резонанс был абсолютным, как будто они давно были парой.

— Привет, — лицо мажора озарила неподдельно радостная улыбка. Прежде, чем Ольга что-то успела ответить, он крепко, по-мужски, с безумной нежностью обнял её. Губы мальчишки осознанно коснулись щеки девушки оставляя на ее ледяной коже пылающий, горячий след, — Олюш, ты вкусно пахнешь… — прошептал Саня, теплое дыхание с легким оттенком цитруса окончательно и бесповоротно свело его с ума.

— Ты тоже… — выдохнула Ольга, от прикосновения Александра перехватило дыхание, собственный голос показался ей чужим, тихим и немного сбитым.

Саша отстранился, посмотрел в глаза любимой, темный, полный откровенного восхищения взор загорелся желанием:

— Оль, я хочу тебя съесть прямо сейчас…

Низкие, страстные нотки в голосе малыша, особенно страстный взгляд молодого человека снова зажег пожар между ног девушки: мокро, но, и в тоже время, одновременно сладко.

— Что ты придумал? — Ольга тщетно пыталась взять себя в руки, подумать головой, а не… вратами любви.

— Поехали… — загадочно улыбнулся Александр, парень взял за руку любимую, водитель открыл перед молодыми людьми дверь, — Оль, ты удобно устроилась?

— Все хорошо, спасибо, — элементарная забота поклонника добавила еще один плюс в карму Александра.

Дверь закрылась с бесшумным, герметичным щелчком, в салоне пахло дорогой замшей, морозным воздухом и безумно вкусным парфюмом влюбленных.

— Олюшка, сегодня ты моя, — констатировал долгожданный факт мажор.

Девушка не оспаривала слова Александра, рядом с малышом ей было легко и комфортно. Более того, впервые за долгое время, она почувствовала себя не наследницей огромной бандитской империи, и даже не мстительной фурией, а просто женщиной. В кой-то веке Ольга разрешила себе не думать о последствиях, мажор проявил инициативу, Ольга с радостью отдала контроль над романтическим, полным приключений вечером в руки влюбленного молодого человека.

Машина плавно тронулась, растворилась в потоках вечернего города. Девушка смотрела в окно на мелькающие огни ночного города, «Bentley Bentayga» остановилось около довольно модного места, подъезд был закрыт от посторонних глаз высоким кованым забором и хвойными посадками. Это был не просто ресторан — царский павильон, легенда, куда невозможно попасть даже по самому большому блату, особенно в новогоднюю неделю. Место, где обслуживают не клиентов, а избранных гостей, где само наличие столика было знаком принадлежности к абсолютной элите.

Видавшая виды, Ольга не смогла сдержать эмоции, губы разомкнулись в немом, искреннем удивлении:

— Саш… Как ты?.. Это же…

— Мне никто не может отказать, — в глазах мажора светилось тихое торжество, мальчишка сумел таки удивить, поразить любимую.

Взгляду Ольги открылась картина достойная высокохудожественного полотна: заснеженный парк подсвеченный сотнями огней ведущий к историческому особняку, из окон лился тёплый, золотистый свет, в воздухе пахло хвоей и дорогим вином.

— Вау!.. — присвистнула девушка.

Мой мальчик не просто хорошо постарался, он устроил для меня королевский прием.

Мои циничные мысли, обиды, планы мести растворились в холодном зимнем воздухе, уступили место чистому, детскому восторгу и благодарности.

Я здесь.

Я рядом с Сашей.

Это самое красивое, неожиданное продолжение новогодней ночи, которая началась с разбитого сердца, и закончилась…

Пока ещё не закончилась, только по-настоящему начиналась…

Мажор вел Ольгу по расчищенной дорожке к сияющему порталу, молодых людей встретили не метрдотели, а хранители тишины в безупречных фраках. Молчаливый поклон, тяжёлые дубовые двери с витражными вставками растворились, впуская их в иной мир. Зал не был большим, он был камерным и от этого — бесконечно ценным. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками в стиле необарокко, терялись в полумраке, откуда мягко струился свет от позолоченных канделябров. Стены, обитые темно-бордовым шелком, поглощали звуки, создавали ощущение абсолютной приватности. В центре зала горел камин из черного мрамора, треск поленьев был единственным, помимо тихой музыки, естественным звуком.

Пару провели не к столику, а в отдельный альков, скрытый за полупрозрачной занавесью из золотой парчи, где стоял один-единственный стол, накрытый скатертью из тончайшего бельгийского льна. Фарфор с кобальтовой росписью и тончайшей позолотой по краю, хрустальные бокалы «Riedel», ловившие, преломляющие каждый лучик света, тяжелое серебро столовых приборов с фамильным гербом говорили о том, что вип-зал в царском павильоне заранее подготовили явно не для случайных гостей.

Из тени за колонной вышел служитель с длинной, узкой шкатулкой из чёрного дерева. Саша извлёк не букет, а одну-единственную розу. Но какую! Это был сорт «Джульетта», лепестки цвета спелого персика с лёгким румянцем по краям были так плотно, сложно уложены, что цветок казался драгоценной брошью, выточенной из живого шелка. Стебель был обернут шелковой лентой цвета слоновой кости.

— Для королевы, которая согласилась стать моей принцессой на этот вечер, — малыш мягко коснулся лепестками запястья любимой, нежный аромат с нотками миндаля и старого сада — коснулся кожи девушки.

В этот момент из глубины зала полились первые ноты — это была не фоновая музыка, а живая, дышащая, трепетная мелодия скрипки. Не виртуозный, оглушительный концерт, а тихий, интимный монолог. Соната Франка или что-то подобное — глубокая, эмоциональная, полная невысказанных чувств. Скрипач, пожилой мужчина с лицом мудреца, стоял в отдалении, инструмент пел только для влюбленных, наполняя пространство между Ольгой и Александром вибрирующей, тёплой материей звука.

Для парочки начался кулинарный балет, священный ритуал:

Первыми принесли фужеры с необычным золотисто-янтарным, с мельчайшей, упругой пеной шампанским «Louis Roederer Cristal 2008». Затем пошли амаус-буше, миниатюрные произведения искусства на фарфоровых ложках; икра осетра на воздушном бисквите с золотой пыльцой цветов бузины; устрица «Гиллиардо» с ледяной икрой и каплей лимонного вербена; крошечный тартар из мраморной говядины с трюфельной эссенцией в хрустальной раковине.

Основное действо было бесшумным, официанты появлялись и исчезали, сменяли друг друга, под звуки скрипки:

Первое: Консоме из фазана, прозрачный, как слеза, с клецками из копченого угря и лепестками съедобных орхидей. Подавался в чашах из выдолбленного горного хрусталя, сквозь стенки которого играл свет свечей.

Рыбное: Медленно запечённый до совершенства турбо с норвежских фьордов, под соусом из шампанского и морских ежей, с хрустящими артишоками и пеной из петрушки. Рыба таяла на языке, оставляя послевкусие холодного моря и сливочной неги.

Главная партия мраморная говядина «Wagyu A5», томленная при сверхнизкой температуре 72 часа. Её подавали не на тарелке, а на раскаленной плитке розовой гималайской соли, мясо шипело, отдавая последние капли сока. Пюре из корня сельдерея с трюфельным маслом, глазированные в бальзамике крошечные овощи с частной биодинамической фермы в Провансе.

Между блюдами — граниты из шампанского и бузины, сомелье подбирал вина с ювелирной точностью: белое «Burgundy Grand Cru» к рыбе, мощное, бархатистое «Bordeaux» к мясу. Ужин пары проходил под нескончаемую, меняющуюся вместе с настроением музыку скрипки, она звучала страстно и бурно, под стать мощному красному вину, то становилась нежной и меланхоличной, как отблеск свечи в хрустальном бокале. Когда десерт — воздушная сфера из темного шоколада, тающая при касании ложки, обнажающая сердцевину из жидкой страчателлы и хрустящего золотого хлеба — был почти окончен, скрипач сыграл последнюю, замирающую ноту, с почтительным поклоном удалился, в алькове влюбленных воцарилась новая, сладкая тишина.