Те же были беспощадны к нему. Подстрекали и оскорбляли. Унижали. Отвергали. Даже мужчины её племени гнали его прочь, как вредителя, не позволяя приобщиться к совместному труду. Когда он приближался, бросали в него камни, палки, отгоняли прочь, как назойливую ворону. При этом постоянно твердили:

«Тебе не понять. Ты — тупое животное».

Он ни разу не пожаловался. Только молча уходил, высоко подняв голову. Затравленный.

Именно поэтому он делал всё возможное, чтобы никогда не показывать им свой настоящий облик. Вместо этого он оставался в своём человеческом теле так долго, как мог физически. Пока не ослабевал настолько, что начинал болеть и боль была невыносимой. Тогда он искал уединения, чтобы перекинуться и поспать. В каком-нибудь тёмном и уединённом месте, чтобы никто из её соплеменников не увидел его настоящего облика, словно ему следовало стыдиться своей сущности. Дефективной. Неказистой.

Запрещённой.

За все время её долгого существования Максис был единственным, кто шёл ради неё на такие жертвы. Единственным, кто ставил её нужды выше своих собственных.

И он подарил ей два величайших благословения в её жизни. Хадин был так похож на своего отца — не только внешностью и манерами. Он был столь же предан, благороден и готов защищать то, что любил, словно святыню.

В отличие от Максиса и его братьев, оба их ребёнка были аркадианами. Рождённые людьми, обученные быть драконоборцами — как она и её народ. Нала и другие испытывали болезненный трепет перед тем фактом, что эти дети стали одними из лучших охотников их племени.

Когда Эдена совершила своё первое убийство, все отпраздновали это с таким ликованием, что Серафину до сих пор охватывало отвращение при одном воспоминании.

И только теперь она осознала: Макс ни разу не спросил её, кем родились их дети — аркадианами или катагарией. Ему это было не важно. Для него важно лишь то, что они — его дети. Он бы отдал за них жизнь, даже не зная их лично.

И её народ называл его зверем… Но по-своему он знал о любви и чести больше любого мужчины, которого она когда-либо встречала.

В тот момент Серафина приняла решение. Она знала: оно приведёт его в ярость. Но Максис уже достаточно страдал из-за её ошибок. Она не могла допустить, чтобы он погиб зря, не тогда, когда могла предотвратить это.

— Блейз? Если тебе дорог твой брат, не дай ему уйти. Он идёт навстречу демону, который хочет убить его и вернуть власть шумерским демонам.

Макс тихо выругался, когда Блейз загородил дверь.

— Ты, случайно, не забыл упомянуть какую-нибудь незначительную деталь, братец?

Максис тяжело вздохнул:

— Не забыл. Просто намеренно не сказал.

— Слишком уж важная деталь, чтобы умолчать. Может, просветишь?

— Нет. Если позволишь, я пойду...

Блейз не отступил.

— Не вынуждай меня звать Керригана. Может, я и не справлюсь с тобой, но он вполне сможет.

— Это не смешно. И у меня нет времени на пустые разговоры. Отойди. Или я тебя отодвину — и тебе это не понравится. Синяки никого не красят.

— Почему? Ты правда хочешь умереть?

Макс злобно усмехнулся:

— Я не мандрагор, Блейз. Знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я убивал в истинном обличье? Сколько я скучал по этому? Меня держали в клетке слишком долго. Им нужна битва? Они её получат. Если они хотят встретиться с истинным драконом — я им дам такую возможность. Они не знают, с кем связались, я не какой-нибудь полукровка. Пусть почувствуют, что значит мой огонь, когда я отправлю их в преисподнюю.

Серафина вздрогнула. Он был прав. Она всего однажды видела его в истинном обличье — и тогда испугалась настолько, что он поклялся больше не превращаться при ней. Она убивала многих катагарийских драконов и других драков, но никто из них не был похож на него. Дракомаи были древнейшими и сильнейшими. Даже когда Нала пыталась силой заставить его принять истинный облик, он сдерживал превращение — несмотря на боль. Единственное, чего они добились, — у него прорезались крылья. И всё.

Сражаться с ним? Даже подумать об этом было страшно.

Но Блейз не отступил. Даже забавно.

— Отлично. Обрызгай меня кровью и разозли Куинна. Ему ведь потом придётся перекрашивать комнату.

Макс раздражённо вздохнул:

— Клянусь богами...

Он поднял Блейза и поставил в сторону, но не успел сделать и шага, как тот пронзительно закричал.

С яростным рычанием Макс развернулся и зажал ему рот.

— Прекрати!

Блейз укусил его.

Проклиная брата и их общую мать, Максис отдёрнул руку:

— Не могу поверить, что ты это сделал!

Серафина не успела спросить, в чём дело, как дверь распахнулась. На пороге стоял ещё один самец — немного выше Максиса, с растрёпанными от сна длинными каштановыми волосами с золотистыми прядями. Несмотря на силу и мускулатуру, он выглядел как раздражённый ребёнок, которого разбудили слишком рано.

Поняв, что непосредственной угрозы нет, он протёр глаза — жест, до боли напомнивший ей утренние пробуждения Хадина.

«Что, чёрт побери, вы двое творите? Я подумал, на вас напали».

Хриплый голос прозвучал у неё в голове, словно он вложил слова ей прямо в сознание. Он почесал заросшую щетиной щёку.

Блейз ткнул Максиса:

— Он собирается отправиться один на бой с демонами — ради своей драконицы. Убедишь его, что это безумие? Я пытался. Бесполезно. Он непрошибаем.

Дракон резко посмотрел на Серафину, в сузившихся глазах вспыхнула зловещая ярость, чем он неслабо напугал её. Покачав головой, мужчина разочарованно вздохнул и перевёл взгляд на Макса.

«Теперь я могу её убить?»

Серафина потрясённо отшатнулась.

— Что?

— Нет! — рявкнул Максис. — И перестань меня об этом спрашивать.

Игнорируя её, дракон вздохнул, глядя в потолок:

«Это несправедливо. Я потерял свою Аделину. А эта — жива и возвращается? Почему, боги? Почему?»

Его челюсти сжались, и он повернулся к Блейзу:

«Может, переселим душу моей пары в её тело? Ведь это возможно?»

— Вполне, — признал Блейз.

Макс зарычал:

— Прекратите! Ни о каком обмене душ не может быть и речи.

С презрением дракон указал на Серафину:

«Не понимаю, зачем ты её защищаешь. Она принесла тебе только боль. Страдания и кромешный ад. Ты сам рассказывал, что она едва смотрела на тебя, когда вы жили вместе. Так почему теперь ты готов умереть ради неё? Пусть гниёт в аду, который сама создала. Захлебнётся в своём же дерьме. В конце концов, она заслужила это».

Серафина вздрогнула, осознав правду, о которой она даже не подозревала. Он знал. Максис всё знал. Илларион был прав — она действительно не могла смотреть на него тогда. И теперь её охватил стыд.

— Довольно, Илларион! Она — мать моих детей. Не смей её оскорблять.

У Иллариона отвисла челюсть.

«Ты зачал с ней? Ты с ума сошёл?»

Он перевёл взгляд на Серафину, и от его презрения по спине побежали мурашки.

«Вместо того, чтобы спасать их расу, Макс, тебе следовало перерезать горло этой неблагодарной шлюхе и сожрать её нерождённых детёнышей, пока у тебя была возможность. Избавь нас от всех страданий и душевной боли, которые они причинили нам с тех пор. Не говоря уже о несварении желудка и язвах».

Он презрительно усмехнулся, сверля Серафину яростным взглядом:

«Радуйся, что ты его пара. Только это мешает мне вырвать и сожрать твоё сердце… аркадианка».

Как он произнёс последнее слово… это было хуже любого оскорбления.

— Без них ты бы никогда не встретил свою Аделину, — заметил Максис.

Илларион поморщился:

«Ты не помогаешь, брат. Только напоминаешь мне, почему я их всех ненавижу, и что они у меня отняли… Итак, что за безумие ты задумал?»

Макс бросил на него тяжёлый взгляд:

— Ты единственный, кто может говорить со мной так и остаться живым.

— Вот именно, — буркнул Блейз. — А меня бы ты уже порвал. За что такие привилегии?