Но было и ещё одно чувство, обуревавшее шотландца на русской службе. Несмотря на свои годы, Патрик Гордон порой вёл себя как пылкий юноша. Он завидовал чужим успехам — но не чёрной завистью, не с желанием зла соперникам.

Нет, его зависть была сродни азарту: она подстёгивала его, заставляла искать новые тактики, разгадывать секрет дерзких и эффективных действий молодой военной поросли России. В конце концов, он оказался здесь, в Австрии, во многом из-за своей ревности к успехам генерал-лейтенанта Егора Ивановича Стрельчина. Ну и новшества… Гордон считал, что должен лично увидеть выгоду шты

ков, чтобы куда бы он дальше не направился служить, был востребованным и привносил новые тактики. Так и платить будут больше и славу сдобудет.

«Стрельчин… — мелькнуло в голове у Гордона. — Всего два года назад был десятникм, потом резко стал полковником, а теперь уже генерал-лейтенант, любимчик царя. И вот он уже под Веной, ведёт переговоры с самим Евгением Савойским… А я всё ещё топчусь на месте, хотя опыт мой куда больше! Хорошо, что уехал, не сработались бы»

Еще раз взглянув в зрительную трубу Гордон задумался.

— Что ты сказать, друже Глебов? — обратился Гордон на русском к генерал-майору Никите Даниловичу Глебову, стараясь скрыть раздражение в голосе.

«Друг ли он мне?» — мелькнуло в голове у Гордона.

За время переходов они нашли общий язык, распределили обязанности, даже несколько раз ужинали вместе, не без чарки вина. Но оба понимали: их союз — дело сугубо военное. Еще и ревностное, так как и Глебов рассчитывал стать таким вот Стрельчиным, пусть замещая оного. Сам жаждал отличиться. А то выходит, что если будут великие победы, то все Гордону достанется.

Глебов почесал щетину на щеке, мысленно отмечая, что неплохо бы побриться — мода на опрятность среди высшего офицерства крепла. Да и перед венскими дамами хотелось предстать достойно. Он представил, как после победы войдёт в город — в начищенных сапогах, с орденской лентой через плечо, и дамы будут бросать ему цветы…

— Не можем мы бить прямо. Турки зело числом превеликим, — сказал Глебов и вновь стал разглаживать свою щетину.

Но мысли о внешнем виде лишь маскировали его нерешительность: он сам не знал, как лучше поступить. В голове крутились цифры: 8 000 кавалерии, из которой 3 000 нагайцев, 2 000 казаков, элитные тяжелые конные — стременные. Был полк и поместной конницы, но такой, из которого собирались сделать драгунов, да уже и делали.

«Хватит ли этого? — размышлял он. — Турки численно превосходят нас даже конными в пять раз, а укрепления их крепки, траншей накопали. Если бить, то только лишь в сторону, не на город».

— Мы можем действовать только из засады, — наконец произнёс Глебов, тщательно подбирая слова. — Мы хоть и обнаружены, но наши силы противнику неясны. Если не пойдём в бой сразу, сможем изобразить слабость. Пусть думают, что мы слабы, тогда осмелеют, растянут строй… и вот тогда-то мы ударим! И нет… нужно ударить, вывести турку под тачанки картечные и пушки. А до поры прятать их линией пехотной.

— Как это есть по-русски? Ты думать со своя колокольня, яко кавалерия, — возразил Гордон, нервно постукивая пальцами по эфесу шпаги. — Если не выйти сейчас, не постройка войска в линия. И как тогда бить? Турки многия, но если увязнуть — мы смерть. А промедлить, то Вена падёт, и вся кампания пойти этим… прахом!

Гордон стиснул зубы. Он уже осознал свою ошибку: не стоило отправлять стольких метких стрелков с штуцерами на диверсии против коммуникаций османов. Вообще не стоило никого отправлять, ослабляя корпус.

Три недели назад, сидя на форпосте Русский, он считал, что придётся перезимовать здесь, без активных действий. Усиление русских летучих отрядов, действующих на коммуникациях турок, а еще и разжигающих пожар сопротивления у сербов и болгар… Это казалось лучшим использованием передышки.

Турки уже ощутимо испытывали проблемы со снабжением — окрестности Вены были разорены, а перехваты обозов оставляли войско визиря на голодном пайке. Так что и собрать еду было не из кого, все же император прочно держал переправы через Дунай, где начинались земли, еще не подвергшиеся разграблению

— Мы отрезали им хлеб, — говорил часто сам себе Гордон. — Но забыли, что голодный зверь опаснее сытого. Теперь они бьются отчаянно, зная, что отступать некуда…

Теперь же в распоряжении Гордона оставалась лишь сотня штуцерников — капля в море разгорающегося сражения. Он мысленно проклинал свою недальновидность: «Надо было оставить больше стрелков при корпусе. Но кто же знал, что всё так быстро развернётся?»

— Ждём, — вынес вердикт командующий, с трудом сдерживая досаду.

Из леса было не видно, что творится на улицах Вены, но разведка докладывала дважды в день: бои идут ожесточённые, часто переходя в рукопашные схватки.

Император привёл своё войско, но турки возвели заградительные укрепления, и лишь части объединённого христианского войска удалось прорваться к Евгению Савойскому, который после гибели и ранений других командиров принял командование союзными силами и стал комендантом Вены. Той части города, которая еще находилась в руках христианского воинства, меньшей части столицы Австрии.

— Нас назовут трусами, — несмело возразил Глебов, глядя на своего командира с едва скрываемым вызовом. — Только наблюдаем, как сражаются союзники. Это неправильно. Наши казаки рвутся в бой, да и нагайцы недовольны — говорят, что русские боятся идти вперёд. А отряд союзных крымских татар и дорошенковцев? Того и гляди, что бунтовать будут.

— Что есть такой войско, что бунтовать? — возмущался Гордон.

Но он уже принимал решения. На самом деле, Патрик сильно удивлялся тому, как дерзко, смело, неожиданно, начала действовать русская армия. Ведь во время Чигиринских походом именно шотландец выглядел таким вот, дерзким смельчаком. А теперь что?

Пока Гордон решался, Никита Данилович рвался в бой. Ему было мало того, что крымско-турецкий корпус уже пытался атаковать русский форпост — и отступил, не сумев действовать в лесу. Тогда сражение закончилось, едва начавшись: меткие стрелки из крепости, словно назойливых мух, отогнали противника.

Глебову нужно было проверить своих молодцов, свою конную дивизию. Он же ее пестовал, пополнения прибыли такие, что еще не воевали, но выучены хорошо. Глебов хотел славы, трофеев, признания.

— Хорошо, — наконец решился Гордон, с трудом выдавливая из себя эти слова. — Я позволять вам произвести атак, но по дуга вы вернётесь обратно. Не ввязывайтесь в бой: ударьте копь, разверниться и назад. И ни шагу дальше!

Внутри него бушевали противоречивые мысли. С одной стороны, он так же жаждал славы, мечтал вписать своё имя в европейскую военную летопись, чтобы рассчитывать на службу в Священной Римской империи и повышение в чине. Он представлял, как его портрет повесят в залах Вены рядом с портретами других героев, как о нём будут писать в итальянских газетах…

С другой — бездарно положить часть своих войск без шанса на подкрепление в будущем было слишком большим риском. «Если потеряю треть кавалерии, — размышлял Гордон, — то уже не смогу угрожать коммуникациям турок. А без этого вся стратегия рушится…»

Глебов кивнул и поспешил готовить конную дивизию к выходу. Восемь тысяч кавалерии — из них три тысячи нагайцев, две тысячи казаков на флангах и остальное — элитные русские всадники, чьи доспехи теперь почти не отличались от польских крылатых гусар. Глебов рассчитывал, что это зрелище встревожит турок, ослабит их натиск на Вену и заставит выделить силы против русского корпуса.

Но Глебов решил действовать на свой страх и риск. Он включил в атаку всех метких стрелков корпуса — в том числе две сотни конных штуцерников, умевших стрелять на триста шагов и дальше, перезаряжать винтовки прямо в седле. Гордон не знал об этом резерве или не придавал ему значения — мысль о конных штуцерниках казалась немыслимой.

Земля содрогнулась — не только от разрывов бомб, которыми турки закидывали Вену, но и от топота тысяч копыт. Впереди виднелся жидкий заслон османской пехоты — всего шесть пушек, небрежно расставленных на холме. В трёх верстах стояли полки сипахов, ожидавшие приказа, пока не способные вмешаться в сражение. Но вызвать их и увлечь в ложное отступление — это еще одна цель конного рейда.